Эпицентр - Дмитрий Николаевич Поляков-Катин

о которой грезит Гитлер, может появиться уже через несколько месяцев. Господин Гелариус утверждает, что у него имеется возможность быть в курсе данных переговоров и, при необходимости, пресечь их дальнейшее продвижение. Подробности он готов сообщить нам при гарантии вознаграждения, сумма которого будет известна после нашего согласия вести разговор в таком направлении. Прошу высочайшего разрешения продолжить общение с господином Гелариусом с учетом удовлетворения его пожеланий, ибо данные сведения — разумеется, при их доподлинности, что, безусловно, будет нами установлено, — несут в себе огромную ценность для Святого Престола в его неустанных заботах о сохранении мира в Европе и спасении рабов Божиих от небывалой опасности, которая становится все очевиднее. Эти сведения также могут стать серьезным аргументом для папской нунциатуры в ее взаимоотношениях с заинтересованными сторонами на всех уровнях общения. Позволю высказать свое мнение, что именно по этой причине нам не стоит в настоящий момент препятствовать ходу переговоров. Не будет откровением и наша обеспокоенность, что такое оружие может попасть в руки советской стороны. В этом случае угроза распространения большевизма в мире станет еще более опасной, чем ныне».

— Архиепископ Бальзамо прав, нельзя допустить, чтобы Советы получили секреты нового оружия раньше здоровых сил западного мира. — Евреи-нов-Пионийский снял роговые очки, отложил их в сторону, помассировал уставшие глаза и задумался, слегка поглаживая седую бороду. Потом, как бы соглашаясь с самим собой, добавил: — Бомба должна быть нашим аргументом в разговоре с Советами, а не наоборот.

Мягкий голос его звучал ровно, спокойно, почти умиротворенно. Застывший перед ним в смиренной позе архипресвитер не столько принимал участие в разговоре, время от времени поддакивая, сколько ожидал указаний. Это Евреинов понимал и потому не стал распространяться дальше, отделавшись коротким распоряжением:

— Подготовьте письмо в нунциатуру Берна. Напишите, что мы согласны оплатить услуги полковника Гелариуса — в том объеме, в каком он пожелает.

Тем временем, пообщавшись с отцом Жераром, Гелариус поспешил домой. Там он планировал пообедать в обществе жены и пятнадцатилетней дочери, а вечером у него была назначена встреча с Хартманом в Рисбахе, прямо на берегу озера. Машину вел один из его сотрудников, крепкий парень с лом-брозианской челюстью, другой, попроще, находился дома. Гелариус был уверен, что угрозой разоблачения загнал Хартмана в угол, и теперь рассчитывал на его безусловную сдачу. По дороге он вновь и вновь анализировал разговор с отцом Жераром. В конце концов он пришел к выводу, что Ватикан не станет (по крайней мере, пока) делиться им с американцами, поскольку информация, которую он обещал доставлять, обладала универсальной ценностью и могла быть использована для обеспечения любых гарантий в пасьянсе будущего мироустройства, а это значит, что ничего не мешало Гелариусу «продать» Хартмана вторично.

Погрузившись в свои мысли, он не обратил внимания на стоявшие на повороте к поселку, где был его дом, «Опель» и — чуть дальше — «Форд».

— Это он. Точно. — Наголо выбритый гестаповец повернулся к Шольцу, сидевшему на заднем кресле «Форда». — За рулем парень из абвера. Сбежал вместе с ним. В доме еще один.

— Подождем полчаса и начнем. — Шольц поежился, он не любил насилия и старался избегать подобных мероприятий.

В приподнятом настроении Гелариус вылез из машины и прошел в дом, который снимал на подставное лицо. Дочь была в своей комнате. Жена суетилась на кухне — в силу обстоятельств, служанку в этот раз решено было не брать. Особых кулинарных изысков Гелариус не ждал — как правило, дело ограничивалось яичницей с помидором, кашей или мясным рагу. Но никто не жаловался, все понимали — это временно. После войны Гелариус намеревался перебраться в Италию или Испанию, поближе к средиземноморской кухне, которую обожал.

— Обед через пятнадцать минут, — крикнула жена из кухни. — Не расслабляйся там.

Гелариус бросил шляпу на вешалку и занялся тем, что стал смотреть, как его парни играют в шашки. В камине вздрагивали присыпанные седым пеплом оранжевые огоньки. Сверху доносились унылые гаммы на фортепьяно.

С ясных небес вдруг посыпал мелкий дождик. Шольц посмотрел на часы.

— Пора, — сказал он. — И помните, мне нужен Гелариус. Только он. Те двое меня не интересуют. Но женщин — не трогать.

Бывшие с ним в «Форде» гестаповцы привинтили к дулам своих парабеллумов массивные глушители. Тот, что сидел впереди, опустил стекло и махнул рукой стоявшему позади «Опелю». Распахнулись дверцы, и пятеро человек рассредоточились вокруг здания. Шольц с водителем остались в машине.

Сквозь навалившуюся зевоту Гелариус выдавил из себя:

— Играли бы лучше в шахматы. Там хотя бы думать надо.

Он налил рюмку лакричной водки, пригубил ее и решил переместиться к жене. Он сделал пару шагов по направлению к кухне, когда в дом со стороны главного входа и из сада ворвались вооруженные люди. Их было четверо. Еще один остался снаружи.

Первый же сухой хлопок парабеллума уложил на доску с шашками абверовца, сидевшего спиной к террасе. Другой, оскалив челюсть, успел только выхватить из-под мышки пистолет — пуля вошла ему в глаз, тело с грохотом перевернулось вместе со стулом. Из кухни на шум, в переднике, с половником в руке, выбежала жена Гелариуса. Услышав шаги, гестаповец резко повернулся всем телом и машинально нажал на спусковой крючок. На белом переднике вспыхнуло красное пятно.

Всей мимолетной кутерьмы хватило, чтобы Гела-риус шмыгнул в глухую кладовку возле камина, успев задвинуть щеколду изнутри. Он включил свет и в ужасе огляделся. Он даже не сразу осознал, что это — сердце бьется у него в груди или дверь сотрясается от ударов?

На маленькой площади хранилось всякое барахло, имевшее отношение к хозяевам, сдававшим дом. У Гелариуса подкосились ноги. Стремительно покрываясь горячим потом, он беспомощно сполз по стене на пол.

Вдруг его осенило: на верхней полке, куда не дотянуться ни жене, ни дочери, был спрятан его собственный «вальтер». Он подпрыгнул, схватил пистолет и дважды выстрелил в дверь. Удары прекратились, и наступила тишина.

«Что делать? Что делать?» — пульсировало в мозгу. Деваться, в сущности, было некуда. «Это гестапо, — обреченно понял Гелариус. — От них не вырваться».

Он вынул обойму. Она была пуста. Гелариус оттянул затвор, из ствола выскочил последний патрон. Трясущимися руками он подобрал его с пола и вернул в ствол.

По худым щекам неудержимо заструились слезы.

— Господи, — почти рыдая, завыл он, — как жить

хочется... как жить хочется... Какая жизнь была, Господи...

Начал истово креститься, но внезапно замер, удивленно глядя на свои пальцы.

—