Долгое дело - Станислав Родионов

Она перекатилась, боль, в левую половину груди, под лопатку, и поползла куда-то в руку. Неприятная, но не такая уж и сильная — он перетерпит.

— Я стесняюсь? Да, я стеснительный. Знаю, что в наше время смешно быть таким. Но я стесняюсь лишь тех людей, которые от меня зависят.

Иногда сводит ногу. Сейчас подобным образом свело что-то в груди, в левой ее половине, и держало, и тянуло, и ныло, холодя все тело.

— С чего вы взяли? Конечно, я не плачу. Это ветер забрасывает капли в отрытое окно…

Рябинин очнулся. Он сидел лицом к окну и держал на коленях трубку, охрипшую от писка. С кем он разговаривал? С аптекой? С аптекой. Попросить бы какого-нибудь валидола.

Он положил трубку на аппарат. Но телефон ждал этого, зайдясь в настойчивом звоне. Кто это? Наверное, опять не туда попали…

— Да?

— Сергей, с кем по ночам треплешься? — буднично спросил Вадим.

— С одним дураком. А как ты меня нашел?

— Звонил по всем телефонам прокуратуры. И все не отвечают, но один занят.

— Тебе звонила Лида?

— Да.

— Как она?

— Нормально, уже, наверное, спит. А что у тебя голосишко смурной?

— Она тебе рассказала…

— Из-за этого, что ли?

— Вадим, ты же знаешь…

— А ты знаешь, — перебил инспектор, — на что жалуются современные женщины? Нет настоящих мужчин, хотя народу в брюках много.

— Есть неопровержимые улики.

— Неужели ты, мужчина средних лет, столько проработавший следователем, никогда не слыхал о провокациях?

— Слышал, но сам…

— Ах, слышал? А мне вот давали деньги в кабинете, присылали переводом домой, клали в карманы… Мне подсовывали женщин, спиртное, копченую колбасу, дубленку и даже место продавца в мясном отделе…

— Да, но ты не брал, а я вроде бы взял.

— Уж не собираешься ли ты сказать это прокурору? Тогда гаси свет.

Инспектор помолчал, собираясь с новым раздражением, но оно, видимо, кончилось, потому что теперь сказал ровно:

— Старик, гаси свет и ложись спать на диван. Там должен быть кожаный, протертый прокурорскими телами диван. Есть не хочешь?

— Какая еда…

— А то у меня лежит в холодильнике две пачки пельменей. Я б сварил — и к тебе с кастрюлькой. Или ты чаю хочешь?

— Спасибо, дома пил.

— Утречком я подъеду.

— Зачем?

— Поговорить с прокурорами.

— Они не станут тебя слушать.

— Ну, плохо ты меня знаешь. Если не будут слушать, я привезу Леденцова. А он про себя говорит, что любому даст сто очков вперед, и все в импортной оправе. Кстати, совет — пиши стихи.

— Какие стихи?

— Какие получаться. «Средь шумного бала, случайно…» Или такие: «Понравилась грибу-боровику сыроежка из родного бора…» Пиши — помогает от нервов. Старик, утром встретимся. Пока.

«Старик». Слово, избитое юнцами, у инспектора прозвучало с исконным смыслом: старик, а значит — умный и добрый. Впервые так назвал. Да разве Рябинин не знает всего того, что сказал ему Вадим? Если бы жилость только умом, то грудь не стягивала бы проволочная боль. Но Вадим и звонил, чтобы ослабить эту боль. Спасибо, старик.

Телефон ожил вновь — еще не остыла трубка.

— Да…

— Мне следователя прокуратуры Зареченского района, юриста первого класса, товарища Рябинина.

— Я слушаю.

— С вами говорит не брюнет, не шатен, не блондин. Догадались?

— Нет, не догадался. — Рябинина удивили не только слова, но и голос, игривый и разудалый, словно звонили из ресторана.

— На проводе инспектор уголовного розыска лейтенант Леденцов.

— А-а, привет.

— Как состояние здоровья, Сергей Георгиевич?

— Вроде бы ничего, — улыбнулся Рябинин: спасибо тебе, Вадим, старик.

— А мое подкачало.

— Что такое?

— А все кащею и кащею.

— В каком смысле… кащею?

— Худею от оперативных нагрузок. К примеру, сейчас нахожусь на дежурстве и чешу репу.

— Что чешешь?

— Голову, значит. Задумали мы тут с ребятами спортивную викторинку, а мне поручили сочинить вопросы. Не послушаете?

— Послушаю.

— Вопрос первый: какой вид спорта требует физической вилы не больше, чем у месячного ребенка?

— А какой?

— Шахматы. Вопрос второй: почему болельщики, кричащие «Судью на мыло!», никогда не уточняют на какое — на хозяйственное или на туалетное?

— Неплохо.

— Вопрос третий: почему скачки на дрессированной лошади считают спортом, а скачки на дрессированной корове — цирком?

— Смешно.

— Вопрос четвертый: можно ли бокс назвать интеллектуальным занятием, поскольку в нем бьют кулаками непосредственно по интеллекту?

— Сам придумал?

— Товарищ капитан помог. Ну и так далее. Сергей Георгиевич, а вы знаете, кто оптимист и кто пессимист? Пессимист выпьет рюмку коньяка и поморщится: клопами пахнет. Оптимист раздавит клопа и обрадуется: коньяком пахнет.

— Намек понял, старик.

— Желаю здравствовать, Сергей Георгиевич.

Рябинин положил трубку. Спасибо, ребята. Ему сейчас все годится злость Вадима, и спортивная викторина, и старый анекдот. Спасибо, старики. Но не хватало слов еще одного человека… С чего он взял, что она спит? Да разве она заснет…

Он набрал номер, прижавшись к не остывающей всю ночь трубке.

— Лида…

— Сереженька!

— Не спишь?

— Как и ты.

— Какая темная ночь…

— Сереженька, ведь были и темнее.

— Дождь льет…

— Лили и не такие.

— Холодно…

— Бывали и морозы.

— Грибы поджарила?

— На завтрак, к твоему приходу.

— Только не пережарь. Как там домовой?

— А его нет, он ушел к тебе.

— Да, он здесь, поэтому я спокоен. Хочу вот лечь на диван и поспать. А ты?

— Я тоже ложусь.

— Спокойной ночи, Лидок.

— Спи, Сереженька…

Из дневника следователя (на отдельном листке). Главное достижение цивилизации не атомная энергия и не ракеты, не телевизоры и не автомобили, не кофемолки и не санузлы… Главное достижение цивилизации — гуманизм.