Тайна двух реликвий - Дмитрий Миропольский

Экспозиция занимала просторный подвал музея, разделённый на залы. Серые каменные плиты пола напоминали о Кёльнском соборе, но никаких украшений здесь не было. Стены розовели кирпичом старинной кладки, а побелка зрительно увеличивала небольшую высоту сводчатого потолка.

В освещении тоже царил минимализм. Источниками света на выставке служили сами стеклянные колпаки-витрины, равномерно расставленные в трёх шагах друг от друга на узких высоких постаментах. Каждая витрина заключала в себе один экспонат, который можно было осмотреть с разных сторон.

Сквозь ближайший ко входу прозрачный колпак на гостей бесстрастно глядела царица Нефертити. Знаменитая скульптура напомнила Одинцову времена, когда в интеллигентных ленинградских домах было модно иметь крашеный бюстик прекрасной египтянки в комплекте с портретом Хемингуэя. Вдобавок её профиль он только что видел в мини-отеле Рихтера. Одинцов успел подумать, что оригинал намного выигрывает у любой копии, когда Клара сказала:

– Конечно, вы понимаете, что это не оригинал. Настоящий бюст хранится в Берлине. И всё же наш экспонат не хуже, а кое в чём даже лучше оригинала.

– В чём же? – с недоумением спросил Мунин.

– Он идеально точный и вечный, – ответила девушка.

Экспонаты выставки были голограммами самых известных произведений искусства древности, разбросанных по музеям всего мира.

Одинцов с Муниным прильнули к стеклу, разглядывая прекрасную египтянку. Местами на её лице из-под оцарапанной краски телесного цвета виднелось белое гипсовое покрытие. Сколы на кончиках ушей обнажали известняк, из которого мастер Тутмос ваял портрет царицы. Казалось, можно протянуть руку и ощупать каждую щербинку, настолько натуральным выглядело изображение. Мозг отказывался верить, что полуметровый бюст за стеклом – всего лишь игра света.

Витрины своим видом напоминали аквариумы с рыбой из рассказа Евы о холономной теории. Слово за слово, в самолёте до Франкфурта ей пришлось объяснять компаньонам, что такое голограмма.

– Если вы бросаете камень в воду, от него кругами расходятся волны, – говорила Ева. – Если рядом бросить второй камень, от него тоже пойдут круги. При встрече волн произойдёт интерференция: вершины и впадины где-то друг друга погасят, а где-то, наоборот, увеличат. Эту картину называют пáттерном…

Любые волны при наложении создают паттерн, говорила Ева, в том числе волны света. А самый чистый свет – лазерный: это как будто идеальный камешек в идеальном пруду.

Чтобы создать голограмму, два луча от лазера направляют на предмет и на зеркало. Лучи отражаются. Отражение от предмета называется предметной волной, отражение от зеркала – опорной. Две отражённых волны накладываются друг на друга и возникает паттерн. Его сохраняют на фотоплёнке.

Снимок паттерна – это комбинация вершин и впадин, как у кругов на воде. Для человеческого глаза – бессмысленное чередование микроскопических пятен и полосок. Но если паттерн осветить опорной волной, мгновенно восстановится предметная волна. Над плоской плёнкой возникнет объёмное изображение предмета, которое в мельчайших подробностях соответствует оригиналу. Его можно разглядывать с разных сторон. Мозг воспринимает голографическую картину как трёхмерную реальность, хотя руками предмет не потрогаешь, поскольку невозможно потрогать свет.

– Это просто, – говорила Ева. – Что делает телевизионная камера, которая снимает рыбу в аквариуме? Она переводит визуальный образ в электромагнитные волны. А телевизор воспринимает эти волны и переводит обратно в образ рыбы. На экране вы видите не саму рыбу, а изображение, и не задумываетесь о том, как оно создано.

– Пощади, – взмолился Одинцов. – К чему вообще это всё? Ты же про теорию Бома рассказывала. Плазма, электроны, которые движутся хаотично, а на самом деле не хаотично… Я за тобой не успеваю.

Ева глянула на него строго:

– Терпи! Бом совершил революцию. До него учёные считали, что Вселенная – это машина космических размеров. Пространство, пронизанное полями и заполненное мельчайшими частицами. Частицы друг с другом взаимодействуют, как детали механизма, но каждая существует самостоятельно. Человеческий организм тоже представляли в виде машины. Если изменить одну деталь, механизм заработает по-новому, но другие детали останутся прежними. Например, у организма возникли новые свойства – значит, изменения произошли в молекуле ДНК…

– А разве не так? – удивился Мунин.

– Не совсем, – сказала Ева. – Знаешь песню «Пинк Флойд»? Про людей, которые одинаковые, как кирпичи в стене… Учёные разложили мир на одинаковые кирпичи. Изучали организм, дошли до клетки, начали её описывать, а дальше идти некуда. Тупик.

– Почему? – вскинул брови Одинцов, и Ева усмехнулась:

– Потому что если разрéзать великую картину на миллион кусочков и в самых мелких деталях описать один кусочек, такое описание не даст ни малейшего представления о шедевре в целом.

По словам Евы, учёные век за веком изучали всё более мелкие кирпичики мироздания. Дэвид Бом пошёл в обратном направлении. Он заявил, что нет смысла говорить об отдельной частице. Это именно часть целого: частица не существует сама по себе. А метафорой, удобным аналогом устройства Вселенной для Бома оказалась голограмма…