Книга тайн - Том Харпер

Майнц, 1448 г.

На склоне холма стояли два старика. Случайный прохожий мог бы принять их за братьев. Они были одного возраста — под пятьдесят, — седобородые, худощавые. Осенний холодок заставлял их кутаться в меховые одежды. Они не были похожи, но под морщинистой кожей, натянутой на выступающие скулы, и у одного и у другого угадывалась страсть — не умерший еще интерес к этому миру.

Они не были братьями. Одного звали Иоганн Фуст, другим был я. Вокруг нас трудились люди — перелопачивали склон холма. Они вытаскивали камни и складывали их горками — потом эти камни будут использоваться при строительстве домов. В середине поля бригада плотников сооружала наблюдательную вышку. Когда придет весна, это заброшенное поле будет засажено виноградом и зацветет. Точно так же, надеялся я, семена, посеянные Фустом, приведут к процветанию и моего предприятия.

Я не видел его пятнадцать лет после нашей случайной встречи в мастерской Оливье в Париже. В некотором роде было удивительно, что мы не встретились раньше. Я уже год как жил в Майнце, городе не столь большом, чтобы за это время не пересеклись пути двух человек, занятых книгами и бумагой. Но я избегал его. До этого дня.

Разочарованиям, постигшим меня за годы между этими двумя встречами, не было числа. Каспар как-то сказал мне, что печать игральных карт основана не на одном секрете, а на десятке — чернила, металл, пресс, бумага. Каждый элемент в точной пропорции. В этом отношении то, чем он занимался, я думаю, напоминало алхимию, хотя он добился гораздо больших результатов, чем я в Париже. Но если его искусство основывалось на десятке секретов, требующих разгадки, то в моем таких секретов была целая сотня, если не тысяча. И каждый из них не давался мне до конца. Дюнне однажды упрекнул меня в том, что каждый раз, когда я решаю одну проблему, передо мной встают десять новых.

Но в отличие от предыдущих неудач эти не вводили меня в отчаяние. Я был паломником, исполненным самых радужных надежд, хотя и не знавшим своего маршрута. Полагая, что путешествие будет коротким, я шел вслепую по лесной чаще. Теперь я нашел дорогу, хотя пункт назначения оказался гораздо дальше, чем я мог себе представить, отправляясь в путь. И это придавало мне уверенности, которую не могли поколебать камни и ожоги.

Но хотя паломника поддерживает вера, маршрут его пролегает по миру людей. Мне по-прежнему нужны были деньги. Поэтому я возвратился домой — в Майнц. Покинул город на перекрестке дорог, чтобы снова сюда вернуться — так старый медведь возвращается в свою берлогу. Когда я уходил отсюда, почти тридцатью годами ранее, здесь оставались мой дом, мать, семья и единокровная сестра, укравшая мое наследство. Теперь не было ничего, кроме старого дома, который в конечном счете перешел ко мне.

Виноградник Фуста располагался на склоне холма, поднимавшегося из речной долины за городом. Вдали я видел стены и шпили Майнца, над которыми возвышался огромный красный купол собора, нависавшего над берегом Рейна. Воздух над городом был подернут буроватым маревом — дымом бессчетного числа печей. Осеннее солнце достигло зенита, но колокола не извещали о наступлении полудня. Все церкви молчали, отчего возникало жутковатое ощущение. Впрочем, так оно и было задумано.

— Странное время ты выбрал для возвращения после стольких лет, — сказал Фуст. — Золотой Майнц потерял свой лоск.

Я знал это. В течение многих десятилетий аристократы, возглавлявшие городской совет (люди вроде моего отца), управляли сложной системой поступления доходов, и с ее помощью налоги направлялись в их собственные карманы. Проценты, которые они платили сами себе, росли подобно моим долгам, и в конечном счете настал день, когда городу пришлось объявить себя банкротом. Среди разъяренных кредиторов была церковь, которая тут же прекратила в городе все богослужения.

Мессы проходили без песнопений, детей перестали крестить, а покойники были лишены погребения по христианскому обряду.

— Но какие-то деньги в Майнце все же должны были сохраниться, — уверенно заявил я.

За стенами вдалеке суда всех размеров грудились у берега, и грузчики на плечах и с помощью подъемников заносили тюки на барки. Три плавучие мельницы домалывали остатки урожая.

— Вот этот виноградник, например. Понадобятся годы тяжелой работы, чтобы он начал плодоносить. Ты не стал бы этим заниматься, если бы считал, что у города нет будущего.

— Спрос на вино будет всегда. Чем хуже идут дела, тем больше спрос.

Фуст еще какое-то время смотрел на необработанную землю вокруг, потом перевел взгляд на меня. «Зачем ты вернулся?» — спрашивали его проницательные глаза. Но он не стал задавать вопросы — ждал, чтобы я начал первым.

— Вино не единственный продукт, который выходит из-под пресса, — сказал я.

Он молчал. Я вытащил из сумки листок бумаги.

— Я изобрел необыкновенное искусство. Новая форма письма без пера.

Он развернул лист, вгляделся в него.

— Индульгенции?

— Это только начало. — Я снова запустил руку в сумку и извлек оттуда небольшую брошюру, четыре листа, сложенные таким образом, что получилось шестнадцать страниц. — Латинская грамматика Элия Доната. Книга, которая нужна каждому ученику в каждой школе.