Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов

— Где твои люди? — спросила она, незаметно перехватывая пистолет.

— Мертвы, — ответил Ордин с той же спокойной улыбкой. — Все до единого. А вот Терняев уцелел. Живучий попался.

Он сделал шаг к ней, и Софья невольно отступила.

— Что ж, нам пора расстаться, Софья, — произнёс Ордин, и в голосе впервые появились нотки сожаления — не настоящего, человеческого, а какого-то иного, словно актёр изображал эмоцию, которую сам никогда не испытывал.

— О чём ты говоришь? — спросила Софья, сжимая рукоять пистолета. — Нам нужно уходить. Сейчас же.

— Прости, но ты лишняя, — просто ответил Ордин.

В то же мгновение Софья увидела в его руке пистолет — маленький, изящный, почти игрушечный. Она не успела даже вскинуть оружие — только открыла рот, собираясь что-то сказать. Но вместо слов из горла вырвался лишь сдавленный хрип, когда пуля вошла точно между глаз.

Тело, ещё секунду назад полное жизни, рухнуло в снег. Красное пятно расплывалось вокруг головы, впитываясь в белый покров.

Ордин смотрел на неё несколько секунд с тем же спокойным, почти отстранённым выражением, с каким наблюдал бы за падающим листом. Потом наклонился, аккуратно вытер пистолет платком и вложил в безжизненную руку Софьи. Подобрал её оружие, отброшенное при падении, и спрятал во внутренний карман пальто.

Вдалеке послышались сирены — пронзительные, настойчивые. Подкрепление приближалось по заснеженной дороге. Ордин выпрямился, окинул прощальным взглядом дом, где всё ещё раздавались редкие выстрелы.

— До встречи, Ольга, — произнёс он тихо, словно бессознательная девушка могла его услышать. — Ты не представляешь, какое будущее тебя ждёт.

Он повернулся и пошёл прочь по глубокому снегу, легко и быстро, словно не увязал в нём. Тёмный силуэт растворился среди стволов. Ещё несколько секунд можно было различить следы на белом покрове, но налетел порыв ветра, и свежий снег начал засыпать их, стирая все признаки присутствия.

Сирены становились громче. К дому приближались чёрные «Победы» с красными флажками на капотах. В лесу царила тишина — совершенная, первозданная, словно там, среди заснеженных деревьев, никогда и не было человека с ледяными глазами.

Софья лежала в снегу, и на лице, быстро покрывавшемся инеем, застыло выражение удивления — словно в последний миг она осознала нечто важное, что ускользало от неё все эти годы. Но это знание, как и жизнь, осталось там, в заснеженном саду, и унести его с собой она уже не могла.

Глава 23

Глава 23.

Война

«под ковром»

Большой зал Московского городского комитета партии медленно наполнялся людьми — серьёзными мужчинами в тёмных костюмах, с настороженными взглядами и той особой, выработанной годами партийной службы осанкой, которая выдаёт человека, привыкшего держать спину прямо в присутствии начальства. Они входили группами по двое-трое, негромко переговариваясь, то и дело поглядывая на часы и на президиум, где ещё пустовали массивные кресла с тёмно-зелёной обивкой. В воздухе висело ощущение приближающейся грозы — не природной, а той особенной, партийной, которая заставляет сильных мира сего съёживаться в предчувствии удара.

Гул голосов нарастал по мере приближения к десяти часам. Служащие в серых пиджаках разносили стаканы с водой и папки с документами, расставляя их перед каждым местом в строго определённом порядке — ни на миллиметр дальше, ни на миллиметр ближе. Убранство отличалось суровой, почти аскетичной строгостью: высокие потолки с лепниной, огромная люстра, бросающая резкий свет в каждый угол, не оставляя места теням, тёмные панели на стенах, портрет Ленина по центру и — пока ещё — портрет Маленкова рядом.

— Говорят, сегодня будет сам Никита Сергеевич, — произнёс вполголоса полный мужчина с залысинами, наклоняясь к соседу — тощему, с испитым лицом хронического бессонника.

— А кого ждать? Такое дело… — ответил тот, машинально поправляя галстук. — Это же не просто персональное дело. Политический вопрос.

Полный кивнул, оглянувшись через плечо. Впрочем, в общем шуме трудно было разобрать даже собственные мысли, не то что чужой шёпот.

— Александров думал, что его прикроют. С такими-то связями… Но ты знаешь, как бывает. Сегодня в фаворе, завтра…

Фразу он не закончил, но собеседник понимающе кивнул. Оба замолчали. Каждый здесь понимал: сегодня Александров, завтра — любой из них. Такова природа власти, особенно сейчас, когда в высших эшелонах идёт невидимая, но ожесточённая борьба.

Скрип дверей в глубине заставил всех замереть. Разговоры оборвались так резко, будто кто-то повернул выключатель. Головы развернулись к входу, где показалась коренастая фигура. Никита Сергеевич Хрущёв шёл той уверенной, слегка переваливающейся походкой, которая отличала его от прочих партийных чиновников. В облике не было изящества — коротко стриженная голова с блестящей лысиной, грубоватое лицо с двойным подбородком, массивные плечи, обтянутые сукном строгого костюма. И всё же в нём чувствовалась сила — не физическая, а иная, более глубокая и опасная: сила власти, уверенности, умения управлять людьми.

Чиновник, поднёсший чашку кофе к губам, замер с ней на полпути. Другой, развернувший «Правду», поспешно сложил газету, стараясь не шуршать. Третий, шептавший что-то соседу, осёкся на полуслове.

Хрущёв шёл неторопливо, здороваясь кивком с некоторыми из присутствующих, полностью игнорируя других. Следом, словно тени, двигались двое помощников с папками и начальник секретариата — маленький, суетливый человечек с вечно озабоченным лицом. Первый секретарь ЦК поднялся на возвышение президиума и занял центральное место. Прищуренные глаза окинули собравшихся быстрым, оценивающим взглядом. Люди невольно выпрямлялись, одёргивали пиджаки, принимали самый серьёзный вид, на какой были способны.

Председатель горкома, седой мужчина с длинным печальным лицом, сел справа от Хрущёва. Остальные члены президиума заполнили кресла, стараясь двигаться бесшумно.

— Товарищи, — произнёс председатель, когда все расселись, — объявляю внеочередное заседание Московского городского комитета партии открытым.

Говорил он тем особенным, официально-безликим тоном, который вырабатывается у людей, десятилетиями ведущих собрания, где решается чужая судьба. Ни эмоций, ни индивидуальности — только функция, только протокол.

— На повестке дня один вопрос. — Председатель выдержал паузу. — Персональное дело члена ЦК КПСС, министра культуры СССР товарища Александрова Георгия Фёдоровича, связанное с фактами аморального поведения и дискредитацией высокого звания члена партии.

Слово «аморального» он произнёс с едва заметным нажимом, и по рядам прошла волна — то ли облегчения тех, кого не коснулось обвинение, то ли предвкушения спектакля, который должен был разыграться на их глазах.

— Пригласите товарища Александрова, — распорядился председатель.

Один из служащих поспешно вышел через боковую дверь. Наступила пауза — тягостная, неуютная. Слышно было, как тикают большие настенные часы. Кто-то кашлянул, кто-то нервно постукивал карандашом по столу, тут же осёкшись под неодобрительными взглядами.

Дверь открылась, и вошёл Георгий Фёдорович