Когда молчат гетеры - Алексей Небоходов

— Всё готово? — спросил Терняев.

— Так точно, — отрапортовал Николаев. — Две оперативные группы, восемь человек. Две «Победы». Оружие, рации, документы.

Терняев протянул ему разрешение.

— Вот санкция председателя. Действуем немедленно.

Через минуту во двор въехали две чёрные «Победы». Из них вышли оперативники — молодые, подтянутые.

— В машины, — скомандовал Терняев. — В Мамонтовку.

Он сел на переднее сиденье. Николаев и двое оперативников заняли места сзади. Чёрный автомобиль выехал со двора на улицу. За ним следовала вторая машина.

«Победа» помчалась по заснеженным улицам к Ярославскому шоссе.

Глава 22

Электричка замедлила ход, скрипнув тормозами. Ольга очнулась от тревожного полузабытья и увидела за окном деревянную платформу станции Мамонтовка, занесённую снегом до самых скамеек. Время словно застыло здесь — та же выцветшая вывеска с облупившейся краской. Дверь скрипнула, морозный воздух заставил плотнее запахнуть потрёпанное пальто.

Платформа была почти пуста — пара деревенских женщин с тяжёлыми сумками да мужчина в телогрейке у выхода. Снег под ногами скрипел, и этот звук странным образом напомнил о детстве — о каникулах у тёти Клавы, когда мир казался проще, а люди — понятнее.

Она спустилась по обледенелым ступеням, придерживаясь за перила, и пошла по расчищенной тропинке к посёлку. Тропинка петляла между заснеженными домами, следов на ней было немного. Где-то вдалеке залаяла собака, ей ответила другая, но звуки быстро затихли в тишине зимнего дня.

Ольга шла, сжимая в кармане записку с адресом, хотя прекрасно помнила дорогу — третий переулок направо, потом до конца, где у забора старая берёза с расщеплённым стволом. Дом тёти Клавы, крепкий пятистенок с резными наличниками, стоял особняком. Двор был занесён свежим снегом — видно, ночью мело, — но от калитки к крыльцу тянулась протоптанная дорожка. Два столбика дыма поднимались из печных труб: из основной печи и из пристройки.

Она остановилась у калитки, чувствуя, как участилось сердцебиение — от быстрой ходьбы, от холода, от волнения. Деревянная калитка с кованой ручкой в форме змеиной головы была приоткрыта. В Мамонтовке не запирали калитки — здесь свои, все друг друга знают.

Дорожка вела к крыльцу с тремя ступенями. Ольга поднялась, стараясь не шуметь, хотя каждый скрип снега под сапогами казался громким, как выстрел. Остановилась перед дверью, занесла руку, чтобы постучать, — но дверь распахнулась сама.

— Ну наконец-то, — сказала тётя Клава, появляясь на пороге, — заждалась, голубка.

В свете зимнего дня лицо тёти казалось высеченным из старого дерева — глубокие морщины прорезали щёки, лоб, контур губ. Но глаза остались прежними — яркие, пронзительные, два осколка зелёного стекла в деревянной маске. Клавдия Антоновна выглядела старше своих шестидесяти трёх — или, может, именно на свои шестьдесят три, без уступок времени и модным ухищрениям, которыми московские дамы пытались оттянуть старость.

— Здравствуй, тётя, — Ольга невольно понизила голос, словно боясь, что их услышат. — Можно к тебе?

— А куда ж ещё? — та отступила, пропуская в дом. — Иди, грейся. Сейчас чайник поставлю.

Внутри стоял тот особенный запах, который не спутаешь ни с чем: сухие травы под потолком, тёплый хлеб из печи, керосиновая лампа на столе, едва уловимый аромат мёда и воска от самодельных свечей по углам. Всё это смешивалось с запахом старой мебели, потрескивающих дров и той неуловимой ноткой, которая бывает только в старых деревянных домах — запах времени, застывшего между стенами.

Ольга сняла пальто, повесила на крюк у двери. Разулась, оставив сапоги на плетёном коврике. Тётя Клава повела её из тесного предбанника в просторную комнату с низким потолком.

— Садись, — указала на лавку у стола. — Обогрейся. В Москве-то, поди, всё бегом да бегом, не до чаю.

Гостья послушно села, оглядываясь. Всё было таким знакомым и одновременно странно чужим: старые ходики на стене — большие, с массивным медным маятником, отмеряющие время с той же размеренностью, что и десять лет назад; буфет в углу с резными дверцами и начищенными латунными ручками; старинное зеркало в потемневшей раме; вязаные салфетки на комоде; фотографии в деревянных рамках — матери, самой тёти в молодости, каких-то незнакомых людей с серьёзными лицами.

Тётя Клава налила чай в большие фаянсовые чашки с голубым ободком, придвинула вазочку с сухарями и блюдце с мёдом. Села напротив, внимательно изучая лицо племянницы тем особенным взглядом, от которого в детстве всегда казалось, что она видит насквозь все мысли и секреты.

— Похудела-то как, — заметила Клавдия Антоновна, покачивая головой. — В чём только душа держится. Театр-то небось не кормит?

— Кормит, тётя, — Ольга слабо улыбнулась, обхватив чашку ладонями. — Просто… бессонные ночи последнее время.

— Знаю я эти бессонные ночи, — проницательно кивнула та. — Приезжаешь, только когда совсем прижмёт. А я ведь предупреждала — Москва тебе добра не принесёт.

Племянница промолчала, делая глоток горячего чая. Он пах смородиновым листом и ещё какими-то травами, которые тётя всегда добавляла, но никогда не называла. От чая по телу разливалось тепло, но где-то глубоко внутри оставался холодный комок страха, который не могла растопить никакая печка.

За окном медленно кружился снег. Падал беззвучно, укрывая землю новым слоем. Маятник ходиков размеренно качался, отсчитывая секунды с тем старческим дребезжанием, которое почему-то всегда успокаивало в детстве.

— Тётя, — начала Ольга, не поднимая глаз от чашки, — мне нужно рассказать тебе кое-что. Что-то случилось. Что-то странное.

Клавдия Антоновна не выказала удивления. Только чуть подалась вперёд, положив руки на стол — руки, покрытые старческими пятнами и выпуклыми венами, но всё ещё сильные, с длинными пальцами, унизанными простыми серебряными кольцами.

— Говори, — тихо сказала она. — Я слушаю.

Ольга сделала глубокий вдох. С чего начать? Как рассказать о том, что даже в собственной голове звучало безумно? О ночном визите странного человека, о его словах про суккубов и инкубов, о политических интригах, о смертях других девушек?

— Вчера ко мне в комнату пришёл человек, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Назвался Григорием Ординым. Я не знаю, как он вошёл — дверь была заперта. Просто обнаружила его в моём кресле, словно он давно меня ждал.

Тётя Клава слушала, не перебивая. Только пальцы, лежащие на столе, чуть дрогнули, но лицо оставалось непроницаемым — та же деревянная маска с пронзительными зелёными глазами.

— Он знал обо мне всё, — продолжала Ольга, чувствуя, как внутри нарастает дрожь. — О моей работе в театре. О других вещах, которые я делала. О девушках, которые погибли — Миле, Светлане, Алине. Сказал, что я следующая.

— Чего он хотел? — спросила тётя, и