Друг-апрель - Эдуард Николаевич Веркин

Мать ответила, что ничего удивительного тут нет, старший ее сын в этом возрасте был точно таким же. И муж. Тот вообще никогда не проигрывал и получал все, что ему хотелось, это его и сгубило.

Дядя Федор заметил, что Ваня никогда не смеется. Он знает его уже почти четыре года и ни разу не видел, как он улыбался. Это все-таки как-то нехарактерно для детей, дети должны ныть, безобразничать…

А он только воюет.

Мать промолчала. Или сказала что-то уж совсем негромко, Иван не услышал. Он попробовал улыбнуться. Ничего получилось. Лицо сложилось правильно, как надо. Все у него с улыбкой в порядке, улыбается он нормально…

Отец Ульки закурил какие-то крепкие папиросы, Иван чуть не закашлялся. Дядя Федор сказал, что вообще ему Иван очень нравится. А после случая с сенбернаром он очень рад, что у Ульяны есть такой друг. Надежный и верный. Раньше его немного пугало, что Иван так зациклен на Ульяне. Что они все время вместе, что она слушает его больше, чем собственного отца, но теперь они, ну, он и мать Ульки, считают это нормальным.

Пусть они дружат и дальше. К тому же скоро в школу, пусть они и в школу вместе ходят, и за партой тоже одной. Только…

Иван подумал, что сейчас дядя Федор вспомнит про пальцы. Мизинец и безымянный все-таки сломаны, нет, понятно, дверью прищемили, она всегда с дверями была неаккуратна…

А вообще, если они уж стали дружить с садика, то пусть и дальше дружат.

Лето перед школой случилось холодным.

В июне два раза с неба сыпалась снежная крупа, во второй раз набралось пол забытого стакана, и в ту ночь померзла клубника, чернику же вообще побило еще на цвету, поговаривали, что год будет недобрым.

Поговаривали про медведей, которых с прошлого жирного лета развелось, а теперь, в бескормицу, они всем покажут.

Они готовились к школе. Районная администрация подарила всем первоклассникам по рюкзаку со всем необходимым — тетради, буквари, даже карандаши с красками. Иван приходил к ней в гости, и они до обеда играли в школу. А после обеда шли на речку. А иногда просто по городу.

Если на речку, то купались до посинения. Он нырял и выворачивал небольшие топляки, он отлично плавал уже тогда, удивлялись все. Забирался к центру Песчаного омута и нырял, доставал со дна самых крупных и тяжелых жемчужниц — хотел добыть ей жемчужину. Однажды взрослые дядьки зашвырнули в омут подкову — кто достанет, тому ящик коньяка. Никто дотянуться не мог, и тогда прыгнул Иван. Он легко достал до дна, легко отыскал подкову, правда, ящик коньяка дядьки зажали, всего лишь тысячу рублей. На эту тысячу они купили мороженого, лимонада и три пиццы.

Если в город, то в прятки играли. Прятки тоже придумал он. Выбиралась улица, квартала в четыре, дольше уже неинтересно. Он прятался. Улька любила водить, и прятался всегда он. Правило было только одно — не забираться во дворы. Однажды он спрятался на Морской — странное название, до ближайшего моря было полторы тысячи километров, и она прошла три раза от конца до начала и не нашла. Иван почти полтора часа пролежал в трубе, которую десять лет назад здесь забыли строители. Его покусал кто-то мелкий, и целую неделю потом на теле держались волдыри. И ноги затекли так, что пальцы на правой слегка посинели.

Он выиграл.

Он выигрывал. Всегда. Хотел быть лучшим. И она должна была стать лучшей. По-другому было нельзя.

Она хлюпала. Когда ела суп и когда пила чай. Суп и чай в саду подавали всегда слишком горячими, и Ульяна хлюпала громче всех в группе. Это не раздражало его, просто это было неприлично и могло в будущем перерасти в скверную привычку. Этого нельзя было допустить.

Он исправил это за две недели. Каждый раз, когда она начинала хлюпать, он пинал ее под столом в голень. Суп расплескивался, чай обжигал губы, стакан бил по зубам, через две недели от хлюпанья не осталось и следа. Воспитательница попросила Ивана поработать и с другими ребятами в группе, он отказался, до других ему не было никакого дела.

Жвачка. Мятная, фруктовая, но арбузная больше всего. Сразу по две таблетки.

Он тоже жвачку любил. И тоже по две таблетки, правда, абрикосовую. Но как-то раз он услышал, что от жвачки разрастается челюсть и ухудшается дикция, причем очень быстро, буквально после пары лет усердного чавкания. На свою дикцию ему было плевать, на челюсть тоже, однако допустить, чтобы подобные недостатки укоренились в Ульяне, он не мог.

На жвачку времени потребовалось еще меньше. Неделя. Он сделал это с помощью свистка. Как только Ульяна начинала жевать, он доставал свисток и дул. Ничего не объяснял, просто свистел, и все. Свистел, свистел и свистел, пока не начинала болеть голова.

Ногти. На ногти он никогда не обращал внимания, просто они однажды смотрели мультик про Каспера, а ее мама стала ругаться, что у Ульки самые нестриженые ногти на всей улице, а она бац — и стала их грызть. Тогда и он заметил — Улька грызет ногти. Это было недопустимо, она просто не могла грызть ногти, под ногтями обитали миллионы микробов самых вредоносных пород.

К тому же это некрасиво — ходить с корявыми ногтями.

Борьба с этой опасной привычкой отняла у Ивана много сил и душевной энергии. Сначала он планировал мазать ей пальцы горчицей, но это оказалось хлопотно — ходить все время за Улькой с банкой. Потом он решил надеть на нее перчатки. Такие специальные, с цепочками и замками, чтобы нельзя снять даже на ночь. Но таких не нашлось. Тогда он прибегнул к способу жесткому, но действенному. Каждое утро он заходил к Ульке с маникюрными ножницами и стриг. До мяса. Тупо и упорно. Ульке это ужасно не нравилось, и очень скоро она научилась стричь ногти сама.

Гораздо трудней оказалась борьба с котиками, Иван даже не ожидал. Ульяна рисовала котиков. Таких, каких рисуют все девчонки, глазастых. Ничего, в общем-то, страшного, но Ивана котики раздражали. Очень. Они были тупыми, когда он этих котиков видел, ему хотелось сбегать за ведром с водой — и топить, топить. Он сказал, что котики ему не нравятся. Если ей хочется рисовать, она может вполне рисовать танки, против танков