Мандариновые острова - Николай Назаркин

Тут мы все помолчали. Драка — это ведь дело такое… Главное — успеть. Ну, для наших, я имею в виду. Главное — уразуметь, что у тебя времени мало. В обрез времени-то. Потому как после драки по-любому — в больницу, это уж как пить дать. Пара ударов по тыковке — и на седьмой, в новый. Или по почкам, скажем. Да даже просто руки-ноги — всё равно «привет, капельница, давно не виделись!» Но это всё — потом. После драки. А значит — что? Значит, всё, тормозить поздно! И, значит, пока драка — себя-то жалеть и беречь уже нечего, врага надо всеми возможными способами лупить. И невозможными.

Я даже не дерусь уже почти. В школе уже полгода примерно, как не дрался. Ещё в самом начале, в сентябре Сметанину из параллельного класса палец почти что насовсем откусил — пришивать пришлось, так ему и надо, гаду, — и всё. Больше не трогают. Ну, те, кто знает.

Сметанинская мамашка потом к моим скандалить ходила. Ха, не на тех напала. Она на Александру нарвалась. Сестрица Александра всё выслушала внимательно, потом холодильник открыла (я из соседней комнаты подслу… слышал, короче) и говорит Сметаниной:

— Это, — говорит, — настойка лечебная. На мухоморах. Вы же знаете, что Николай (это она меня так!) болеет? Вот и пользуем. А мухоморы, между прочим, викинги употребляли. Берсерки. Их вся Европа боялась. Так что…

Тут сметанинская мамашка и сдулась. Быстро распрощалась и убежала. Ха-ха, поверила! А мне сестрица Александра потом ещё долго на мозги капала, что, мол, «нужно решать конфликты мирным путём». Но по школе уже слух пошёл про мухоморы, так что я всё равно Александру зауважал. Пусть капает, если ей так легче.

А мухоморы там и правда были, в холодильнике. Только я ими не лечусь — ещё чего. Это мамина тётка какая-то дальняя привезла, она где-то что-то такое слышала, что помогает. Она вечно чего-то тащит — то мухоморы, то это… мумиё. Мама сначала в холодильник убирает, а потом при «большой чистке» сестрица Александра всё это сплавляет в мусоропровод.

А Туруханову, значит, не повезло. КМС по боксу — не шуточки. Один удар — и ваших нет. Всем привет.

— Деньги-то отобрали? — спросил Пашка.

Ответить Лёшка не успел. Потому что дверь открылась и милиционер вошёл. Толстый такой, добродушный, с капитанскими звёздочками на погонах. На медведя похож.

— Ну здравствуй, здравствуй, Туруханов, — сказал он и уселся на стул.

Стул скрипнул.

— Здрасти, Георгий Матвеевич, — скучным голосом ответил Лёшка.

Таким голосом в классе говорят, когда уже вызвали отвечать и знаешь, что спасения нет.

— Что же ты молчишь? — сказал толстый капитан. — У меня вон сигналы, что на моём участке драка. С пострадавшими. А пострадавший молчит, не обращается.

Это его участковый, точно.

— Ну, мы пойдём, — сказал я.

— Да, мы пойдём, — сказал Пашка. — Ты только скажи — деньги-то не отдал?

— Деньги? — встрепенулся капитан.

А Туруханов так на Пашку посмотрел, так посмотрел… И затараторил сразу:

— Да идите давайте, идите! Вам же на процедуры, да? Пашка, у тебя же ещё ультрафиолет, да?

— Да меня уже выписывают, — отмахнулся Пашка. — Завтра дома буду. Если с боксёром не подерусь!

И он засмеялся. Заржал так весело. А капитан всем своим толстым телом к Туруханову развернулся и сразу стал ещё больше на медведя походить. На пещерного.

— Погоди-погоди, это тебя Черепков, что ли? Боксёр-то? — вполголоса сказал он. — Так-так… А что за деньги? Так там и не драка получается? Это, выходит, Черепков с компанией до разбоя докатились?

Лёшка на Пашку ещё раз так посмотрел, так посмотрел… Я как раз на коляске своей разворачивался и что было силы гипсовой ногой Пашке по заднице въехал.

— Пошли, — говорю.

— Гео-о-оргий Матве-е-еич, — начал Туруханов.

А дальше я уже не слышал. Пашку подгонял.

— Чего это ты?! — возмутился Пашка уже в коридоре, потирая ушибленное место. — Чего это вы?!

— Ничего, — буркнул я.

И в свою палату покатил. Сегодня даже рисовать уже не хотелось. Всё же Пашка иногда дурак дураком. Ляпает, что в башку взбредёт. Да ещё при милиции. Ну да… А вдруг деньги всё-таки найдут? И всё-таки… И ваших нет.

Этот вечер колонисты провели в тишине, придавленные неожиданно свалившимся на них грузом моральных раздумий.