Сестры? No way! - Сиобхан Паркинсон

Этим утром я не услышала маминой возни на кухне. Обычно к половине восьмого она уже поет там. Меня она будит около восьми, но обычно я сама просыпаюсь к этому времени, прислушиваясь, как она суетится, перемещаясь небольшими шажками по мраморному кухонному полу, как открывается и закрывается дверца холодильника и как мама поет своим приятным голосом, накрывая на стол. Обожаю это время суток, когда просто лежишь в теплой постельке, зная, что у тебя есть еще несколько минут, чтобы понаслаждаться красивым маминым пением.

Сегодня утром ничего этого не происходило. Я проснулась около четверти девятого и выпрыгнула из кровати. В доме стояла тишина. Алва никогда не встанет, пока не придешь в ее комнату. К половине девятого я умылась и оделась, но в доме по-прежнему не раздалось ни звука, и только слышно было, как вода стекает с крыши и ударяется о металлический цилиндр, лежащий на земле. Я решила проверить, что делает мама, потому что в какой-то момент у меня возникло подозрение, не ускользнула ли она куда-нибудь посреди ночи. Нелепая мысль, но она явилась сама собой. А может быть, это не такая уж глупость, уехала же она вместе с отцом прошлой ночью.

В ее комнате было темно, так как на окнах висят толстые занавески, и поэтому, когда они занавешены, там нет света даже летом. Но я услышала ее дыхание и поняла, что она в комнате, поняла и то, что она уже проснулась, но лежит молча, притворяясь спящей.

— Мам, у тебя все в порядке? — спросила я, вглядываясь в сумрак комнаты.

Она застонала.

— Мам! — закричала я в панике. — Что с тобой?

— Ничего, — пробормотала она. — наверное, что-нибудь съела не то.

— Может, принести чаю? — спросила я.

— «Эрл Грэй», — ответила она. — Только черный и завари слабо. И принеси ведро или что-нибудь еще.

Она всегда просит «Эрл Грэй», когда болеет, Я быстро заварила чай прямо в чашке, потому что нужно было бежать на работу, и помчалась наверх, прихватив большой белый таз, стоявший под раковиной. Еще я принесла полотенце, пачку салфеток и маленький флакон туалетной воды, чтобы можно было освежиться.

Мама уже сидела на кровати. По крайней мере, она могла подниматься самостоятельно. Она взяла чай, поблагодарила и пальцем показала, куда положить все остальное. Она зажмурилась, когда я открыла шторы. В дневном свете ее лицо было таким бледным.

— Убери, пожалуйста, туалетную воду, — произнесла она, поморщившись. — От ее запаха мне становится еще хуже.

Я удивилась, почему такая сильная реакция на запах, если учесть, что пузырек даже не открыт, но положила флакон в карман куртки и сказала «пока». У меня не осталось времени, чтобы позавтракать, но я даже не заметила этого.

Когда к обеду Алва появилась в магазине, я спросила, как там мама.

— С ней все хорошо, — сказала она. — Когда я уходила, она мыла плиту.