Сестры? No way! - Сиобхан Паркинсон

Сегодня мама рассказала о ребенке. Я была наверху в своей комнате, репетировала. Сейчас я стараюсь наверстать упущенное за время работы в магазине.

Я услышала, как Алва с грохотом пробежала по лестнице и скрылась в своей комнате, хлопнув дверью. Я уже привыкла к шуму, потому что последние дни она то и дело приходит в ярость. Но когда я спустилась вниз, чтобы накрыть на стол для мамы (сегодня ее очередь готовить), я обнаружила ее, тихо сидящую в конце стола. Она не плакала, а просто уставилась в одну точку. По выражению ее лица я поняла, что скандал с Алвой был очень серьезным.

Она вздохнула, когда я спросила ее, что случилось, и объяснила все:

— Я позвонила Филиппу (это мой отец), чтобы обсудить приезд Алвы в следующее воскресенье, но он сказал, что вряд ли сможет взять ее, так как нервы Наоми на пределе и своим появлением Алва добьет ее окончательно, да к тому же у Гэвина ветрянка. Понятно, что ему не до Алвы. Я сказала ей, что она не поедет. Она, конечно, разозлилась и снова начала кричать, что я не должна встречаться с Ричардом, что она ненавидит его и Синди и как я смею говорить ей о счастье. В конце концов я рассказала ей о ребенке. Она наговорила мне ужасных вещей и пулей выбежала из комнаты. О, Эшли!

— Я поговорю с ней, — сказала я и отправилась наверх.

Но дверь в ее комнату оказалась запертой. Я слышала, что Алва ревет, и постучала. Узнав, что это не мама, она позволила мне войти. Я присела на край кровати, обняла ее, а потом мы говорили и говорили обо всем, не только о маме и Ричарде, но и о школе, об одежде, о телевидении — обо всем. Потом мы изобретали разные прически, из ее волос, но они у нее такие непослушные. Перепробовав всевозможные способы, мы в конце концов уложили их, как обычно. Она попросила, чтобы я накрасила ее, но я не пользуюсь косметикой, только помадой. Она сказала, чтобы я накрасила ей губы, и мне пришлось принести три штуки, одна из которых, коричневатого оттенка, подошла ей, как бы смешно это ни звучало. Она выглядела очень привлекательной.

Потом мы заговорили о мальчиках, и она рассказала мне о своем тайном увлечении по имени Айдан, а он из третьего класса. Он чемпион в катании на роликах, но недавно она узнала, что ему нравится Блэр.

Затем мы улеглись животами вниз и болтали ногами, и Алва расспрашивала меня о Бобе, почему я поругалась с ним и почему опять помирилась. Я сказала, что действительно не знаю, почему в какой-то момент не захотела с ним встречаться, но потом возобновила отношения, потому что соскучилась по нему, что было правдой, но не совсем. Потом она сказала, что у нее никогда не было бойфренда, потому что она не очень симпатичная. После этих слов я почувствовала себя виноватой из-за того, что могла вообразить ее беременной.

Я сказала ей, что, во-первых, она красивая и сама по себе, а во-вторых, даже безусловным красоткам всегда есть над чем поработать и, вообще, красота еще не самое главное в жизни, так как люди сходятся по множеству разных причин, во всяком случае, у большинства четырнадцатилетних именно так и бывает, поэтому к двадцати пяти годам их отношения заканчиваются браком. И кстати, добавила я с очень мудрым видом: иметь бойфренда не такая уж и важная вещь на свете.

— Очень даже важная, — ответила она. — Тебе хорошо говорить, когда у тебя есть Боб. А посмотри на маму. Она не смогла долго жить одна, а теперь видишь, что происходит. Это важно, Эшли. Конечно, это не должно быть важнее, чем музыка или Бог, или как то, что нужно быть добрым по отношению к детям и старикам или беречь окружающий мир, учиться и строить карьеру, но и это играет в жизни не последнюю роль.

Наверное, она права. Не последнюю роль. Я знаю, что так не должно быть, но, как это ни ужасно, так оно и есть. Разве нет?