Огнеглотатели - Дэвид Алмонд

Сглотнул пламя, загасил факелы. Ткнул палкой с мешком в толпу. Кто стал кидать туда деньги, кто отшатнулся. Многие морщились и хмурились, другие качали головой.

— Дальше чего желаем? — прокричал он. — Цепи или иглы? Или еще огня? Хотите еще огня?

И увидел меня у папы на плече. Сощурился, подумал, будто вспоминая, кто я такой. Протолкался к нам, требуя и собирая монеты. Сунул нам мешок. Папа бросил туда монетку. Я соскользнул с его плеча.

— Привет, мой славный, — сказал Макналти.

— Здравствуйте, — ответил я тихо.

— Тогда рядом с тобой был ангел, — сказал он. — Я помню. Такой весь в красном.

— Мама моя. Она сейчас дома.

— Вот и хорошо. Мама моя дома, в тепле и уюте, — говорит. Глянул на папу, отвел глаза. Обхватил себя руками. — Ну и холодина в последние дни. Заметил, мой славный?

— Да.

— А шепотки воды слышал? — спросил он. — А громыхания в небе?

Я покачал головой.

— Так, может, это вздор. Только Макналти и его великое надувательство.

И как нагнется прямо к моему уху. А рукой схватил меня за плечо. Папа тоже меня держит, все остальные подошли поближе, пытаясь услышать, что там огнеглотатель толкует мальчишке, а мне казалось, что мы стоим вдвоем на причале одни-одинешеньки.

— Ты вот что, славный, — прошептал он. — Ты посмотри да послушай, как вода плещет и колокол звонит.

— Просто туман на реке, вот и звонят тревогу.

— А как в облаках громыхает, слышишь?

— Это самолет летит, мистер Макналти.

Он задержал дыхание, закрыл глаза, наклонил голову, снова вгляделся. Пододвинулся еще ближе — будто хотел, чтобы я расслышал звуки у него в голове.

— Ты послушай, какой вой и грохот стоит у меня в черепе.

— Я ничего не слышу, мистер Макналти.

— Правда? Снаружи — ничего? Тишь да гладь? Может, так оно и есть. Может, Макналти слишком много сидит в одиночестве, мой славный, ему бы рядом такого паренька, как ты. Давай помоги-ка нам еще разок, славный. Давай открой нам коробку.

— Макналти. — Это папа.

Макналти стрельнул глазами в его сторону.

— Помнишь меня? — спросил папа.

Молчание.

— Мы вместе были в Бирме, Макналти, — говорит папа. — На одном корабле возвращались.

— Я не помню, — говорит Макналти. — Помню, что днем светло, а ночью темно, а год крутится, будто колесо. — Он ткнул мешочком папе в грудь. — Давай раскошеливайся.

Папа опустил в мешочек монету.

— Мы были в Бирме, — говорит. — Мы там воевали, Макналти. Нас туда отправили совсем еще пацанами. И когда мы вернулись…

— Ничего не помню. Тогда стоял страшный зной, а теперь жуткий холод. Я был молод, теперь я стар. Помню, что этот парнишка мне помог, а с ним еще был ангел, а еще я слышу гром и рокот в небесах. Поможешь нам снова, славный?

— Это я тебе помог, — сказал папа. — Помнишь? Там, на лестнице. Когда тебя избили.

— Вот, погляди-ка, — сказал Макналти.

И провел рукой по портрету женщины, который был вытатуирован у него на плече.

Под ним было написано ТЕРЕЗА. А еще — ВМЕСТЕ НАВЕК.

— Кто это? — прошипел он. — Я на нее смотрю, смотрю и никак не вспомню. — Он потер картинку, будто пытаясь стереть вовсе. — Кто это? Откуда на нас все это свалилось? — Он дотронулся до других татуировок. — И еще вот эта, и эта. Откуда они взялись?

Снова потянулся ко мне. Взял мое лицо в ладони. От тела так и разит керосином и гарью.

— Я как младенец. Ничего не помню. Знаю, что ты тут уже раньше был и с тобой ангел в красном, но до того только темнота, и тишина, и пустота до самого края. — Он принюхался. — От тебя пахнет рыбой и солью, славный.

— Морем. Мы у моря живем. В Кили-Бей.

— Повезло тебе. Только на корабли не лезь.

— А ты, — говорит папа, — где ты живешь, Макналти?

— На земле.

— А спишь где?

— На земле. В дырах, в подъездах, в переулках. В темноте, где никто не ходит. Или просто брожу.

Он быстро чмокнул меня в щеку.

— Море, — говорит. — Может, я когда и добреду до вашего дома. Так что глаза не закрывайте. А то, глядишь, пропустите нас.

Посмотрел на зрителей. Зыркнул глазами. Они так и отшатнулись. Засмеялись. Он на них замахнулся мешком. Отошел от нас. Папа схватил его за плечо, он повернулся и глянул папе в глаза, да так тоскливо, будто хотел остаться с нами, поговорить, не быть больше этим Макналти с палкой и с мешком и с этими своими орудиями пытки. А потом как дернется прочь. Подошел к своему колесу. Вскинул его на колени. Поднял к небу, поставил себе на лоб и начал топать по земле, удерживая вес, покачиваясь, ловя равновесие. Скоро колесо рухнуло на булыжную мостовую и от удара развалилось.

— Бедняга, — сказал папа.

А Макналти снова ушел в себя. Теперь он плакал над своим сломанным колесом. Потом открыл коробку. Вытащил спицу. Протащил через щеки. Пыхтел и шипел, и в глазах его плескались пытка и пламя.