Динка - Валентина Осеева

На другой день Динка снова тащит своего друга на баштан. Ей нравится уважение, с каким встречают его мальчишки, нравится, как Ленька делит добычу, отдавая большую часть на «обчество» и оставляя себе один-два арбуза; Динке нравится в веселой компании погружать свой нос в сахарную красную мякоть и, захлебываясь соком, глядеть, как из-за арбузных половинок блестят черные, карие, голубые и зеленые глаза. Но, возвращаясь к обеду домой, она вдруг серьезно сообщает:

– Я, наверное, уже объелась, Лень, потому что у меня в животе что-то ходит большими ногами.

– Да ну? – пугается Ленька. – Говорил, не ешь много.

– Ты ничего не говорил...

– Еще заболеешь теперь! – волнуется Ленька.

– Нет, я не заболею. Я просто пересплю это время.

– Ну, так не выходи после обеда, ложись спать!

Динка соглашается. Она действительно так переполнилась арбузным соком, что даже щеки у нее лоснятся и нос стал розовый, как у поросенка.

– Ты ничего не ешь, Диночка... Может, тебе нездоровится? – спрашивает мама.

– Нет, мне очень здоровится, – отвечает Динка и обводит взглядом все лица за столом.

«Это им всем нездоровится», – думает она, замечая необычную бледность матери, втянутые щеки Кати и окаймленные голубоватой тенью глаза Алины. О Мышке и говорить нечего – Мышка стала похожа на пестик внутри цветка. Никич и тот совсем засушился к концу лета. А говорят, что на даче люди поправляются... Вот так поправились, нечего сказать! Ей и жалко всех, и почему-то смешно. Но когда взрослые молчат и хмурятся, то смеяться нельзя. Нельзя и рассказывать что-нибудь. Катя сразу закроет рот одним словом: «Прекрати!»

Ладно. Динка с трудом дожевывает свою котлету и вылезает из-за стола.

На Волге гудит пароход. Катя вскидывает глаза на Марину и тихо говорит:

– Уже шесть часов...

Марина кивает головой, молча катает по скатерти хлебный шарик.

Никич двигает седыми бровями и, откашлявшись, глухо бросает в сторону:

– Теперь уж так или иначе...

Алина быстрым тревожным взглядом окидывает лица взрослых и вытягивает из воротника шею, как будто ей душно.

– Кто-нибудь должен приехать, мама? – звонким голоском спрашивает Мышка.

– Нет, почему же? Сегодня не воскресенье, – отвечает мать. Но голос Мышки прерывает тягостное молчание за столом.

– Теперь уж на дачах посвободнее стало. Многие в город переехали, – говорит Никич.

– Да. И на пароходе заметно меньше пассажиров, – вставляет Марина.

– Осень... – жестко и холодно бросает Катя. И все глаза устремляются в сад, на пожелтевшие верхушки деревьев, на покрасневшие кусты и цветные мохнатые астры на клумбе. Осень – это длинные, тягучие дожди и холодный ветер. А сейчас еще тепло, и над садом летают белые пушинки, и листья еще изо всех сил цепляются за свои ветки...

– Бабье лето... – уточняет Никич.

У Алины делается несчастное лицо: скоро начнутся занятия в гимназии, а мама еще ничего не говорит о переезде в город. Да и как можно сейчас говорить об этом... Словно грозная туча нависла над их домом; Алина чувствует это в каждом слове, в каждом движении взрослых... Ее не обманешь. Не обманешь и чуткую Мышку.

– Катечка, – прижимаясь к плечу тетки, тихонько говорит она, – ты, может, с кем-нибудь поссорилась? Ты обиделась на что-нибудь, Катечка?

– Нет, Мышка, не беспокойся, – ласково отвечает Катя, принуждая себя улыбнуться. – Откуда ты взяла?

– Я так... – вздыхает Мышка, не зная, что сказать.

Одна Динка не беспокоится. Все уже пережито ею: и тяжелый заговор молчания, и круглое одиночество в отсутствие Леньки, и мучительные страхи, и гнетущее беспокойство за Марьяшку, и разлука с Линой... Динка знает теперь, что мысли могут одолеть человека, если позволить им разыграться, да еще если не просто думать, а все свое думанье представлять себе в лицах, с разговором и разными житейскими мелочами, убеждающими в полной действительности надуманного... Эге! Она этого больше не допускает, выработав несколько простых приемов, вроде «Карла и Клары», а то и просто вскакивает, бегает, поет, повторяет себе в защиту: «Ничего, ничего! Головешка-бомбежка! Я тебе придумаю! Я тебе придумаю!»

Хозяина она тоже больше не боится. С тех пор как Вася плотно завалил его камнями и вполне убедился сам, что он «убит в лучшем виде», образ этого человека с злодейской бородой куда-то совсем исчез и забылся...

А взрослые – сами по себе. И дела у них свои. Приедет Костя, наговорит что-то, а потом они сидят вот так, как сегодня за обедом... Конечно, Костя жених, а с женихами всегда морока, и конца ей, видно, нет. Одного Динка с Мышкой уже выгнали, так не успели оглянуться, как Малайка сделался женихом и увез Лину, а теперь Костя... Динка любит и Костю, и Малайку, но где-то глубоко в душе у нее затаилось чувство обиды против них, особенно после отъезда Лины. Вон как они делают нехорошо! Себе одному взял Малайка Лину, пустая стоит кухня, и не к кому прибежать Динке, некому пожалеть ее...

Девочка сидит в гамаке и, отягощенная арбузным соком, лениво решает вопрос, лечь ей спать или пойти к Никичу постругать что-нибудь, сделать себе тоненький острый ножичек. Давно уж не работает с ними Никич, изленился совсем, днем спит... И никто ничего не говорит ему. Правда, он давным-давно не берет в рот водки. Поэтому, может быть, и Катя с ним дружит, и Костя часто ходит к нему в палатку поболтать. Заважничал Никич. А сегодня и вовсе сидит целый день на террасе с Катей; уже давно и мама приехала, а он все сидит... Может быть, мама хочет одна побыть со своими детьми... может, она хочет почитать им книжку или поговорить о папе...

Динка вдруг чувствует непреодолимое желание уткнуться головой в колени матери, слушать ее голос, прижиматься лицом к ее нежным рукам.

«Пойду подговорю Мышку, и вместе скажем: «Посиди с нами на крылечке, мама!»

Но где Мышка? Куда она залезла со своей книгой? Читать сейчас уже поздно, сумерки окутывают сад, скоро в комнатах зажгутся лампы... Давно-давно мама не играла на пианино и дядя Лека не пел под ее аккомпанемент...

Динка потихоньку подходит к террасе, но на дорожке появляется Алина. Она в своей коричневой форме, только без передника и без белого воротничка, такая строгая и скучная, как учительница.

– Алиночка, давай попросим маму посидеть с нами на крылечке! – заискивающе говорит Динка.

Но в глазах Алины появляется искренний испуг.

– Ты с ума сошла! – восклицает она, и лицо ее делается еще строже.

– Почему я сошла с ума? Мы же сидели раньше... Сумасшедшие, что ли, были? – обиженно ворчит Динка. Но Алина, против обыкновения, не сердится.