Дагги-Тиц - Владислав Крапивин

Старое жесткое одеяло было привычно кусачим. Полушутя, но ощутимо кололо щеки, голые локти и даже ноги сквозь колготки. Но Инки не сопротивлялся, знал, что больше не шевельнется до утра.

Инки проснулся, укрытый пушистым пледом. От пледа пахло сладковатой косметикой. Оно и понятно — Марьянина вещь. Инки благодарно улыбнулся и решил полежать еще. Лампочка не горела, за окном еле намечался мутный рассвет. Рано еще… А сколько? Инки хотел щелкнуть выключателем, чтобы разглядеть циферблат… и тревога смела его с постели: ходики-то молчали!

В свете рефлектора Инки увидел, что ведерко висит значительно ниже, чем вечером. Похоже, что часы шли до середины ночи. А потом — что? Почему?…

Инки толкнул маятник. Ходики защелкали поспешно и виновато: мол, прости, мы и сами не знаем, отчего так вышло.

Они были ни при чем. «При чем» был Инки. Прежняя виноватость вернулась к нему, и не одна, а с пониманием: остановка часов — это лишь начало сегодняшних неприятностей. Ясно ведь, что вчерашних слов у директорши и ухода с уроков ему не простят. Что будет, угадать невозможно. Ясно, однако, что хорошего — ничего… А еще и Бригада. Может быть, отец и в самом деле выдрал его, а потом все же свозил в поликлинику, на рентген. А там обнаружился у «Валерика» перелом какого-нибудь сустава. Тогда у подполковника Расковалова переменится настроение. Бригаду он пожалеет (ведь родной сын все же!), а Гусева сгребет за шиворот и отправит в отделение. А там, глядишь, и в детприемник. И все скажут, что по закону Расковаловы правы…

Эта боязнь, однако, не была слишком сильной. Скорее тоскливой, тягучей такой. А главной была печаль из-за мухи. И забота — где ее похоронить?

Вот выберет он подходящее место, а потом будет иногда приходить к нему и вспоминать, как Дагги-Тиц качалась на маятнике. В этой мысли была сладковатая горечь и… что-то похожее на утешение.

Но искать место для мухи утром уже не хватало времени. Пока оделся-умылся, пока съел приготовленную Марьяной овсяную кашу, ходики показали, что до уроков осталось полчаса. (Надо же, тикают! Только надолго ли хватит их?) Инки подтянул до верха ведерко с песком, сунул руки в рукава старой куртки (другая, которая поновее, осталась вчера в школе).

— Я пошел…

— Ты, Сосед, хоть бы спасибо сказал после еды. До чего неотесанный…

— Да спасибо, спасибо… Легче тебе стало?

— Уроки-то учил вчера?

Ага, до уроков ему вчера было! Что за привычка — сказать вслед человеку гадость…

На дворе подошел к арке, заранее съежился. Навстречу дунуло моросью и запахом прелых тополиных листьев (хотя ближние тополя были спилены). Все как всегда. Инки поднял воротник и стал думать на ходу о часах. Почему все-таки закапризничали? Неужели правда из-за мухи (и значит, из-за него, из-за Инки)? Или просто ослабел, постарел механизм и просит добавочной нагрузки? Может, в самом деле? Надо положить в песок большую гайку или шарик-подшипник… Эта простая мысль приободрила Инки, и даже появилась надежда, что злоключения сегодня минуют его…

Не миновали. Начались у порога. Оказалось, при входе в вестибюль дежурные восьмиклассники устраивают «шмон» — проверяют у входящих мальчишек сумки и карманы. Здесь же была и дежурная учительница — пожилая, недовольная, шумная. Инки ее почти не знал (говорят, преподавала у старших историю). Она мегафонным голосом объясняла недовольным, что проверка делается по директорскому приказу. «Потому что хватит приносить в школу курево и прочие гадости, а кто недоволен, могу проводить прямо к Фаине Юрьевне!»

Инки сразу и не понял, что ему грозит. Пацаны были натренированные, тряхнули и умело обшарили его сумку, запустили лапы в карманы куртки.

— Ага! Спички?!

Это были не спички, а коробок с Дагги-Тиц. Долговязый восьмиклассник с прыщавым подбородком обрадованно поднял трофей над головой.

— Дай сюда! — Инки подпрыгнул.

— Не лапай! — гоготнул восьмиклассник, довольный добычей.

— Дай сюда!! Это не спички!

— Что за вопли? — развернулась в их сторону историчка.

— Лилия Гавриловна, вот! Принес да еще орет, инфузория… — Восьмиклассник злорадно передал коробок своей наставнице.

— Та-ак…

— Отдайте! Это не спички! Это вообще… моё! Не трогайте!

Небывалое отчаяние захлестнуло Инки. Потому что… потому что отбирали последнее, что у него было! Гады! Ну, чего им от него еще надо!

— Не смейте!..

— Что за истерика? — сморщилась Лилия Гавриловна. А восьмиклассник ухватил Инки за бока. Тот дернулся:

— Там же не спички!!

Историчка глянула со смесью брезгливости и любопытства.

— Если не спички, то что?

— Не ваше дело! Не трогайте!

Но она, конечно же, выдвинула ящичек из-под крышки. Ногтями подцепила белый лоскуток. Дрогнула морщинистыми щеками.

— Что за гадость… Зачем это тебе?

«Не ваше дело!» — хотел опять крикнуть Инки. Но остаток благоразумия тормознул его.

— Это… для коллекции! Отдайте…

— Чушь какая! Коллекция дохлых мух! Не смей носить в школу всякую заразу… Засохин! Выброси эту мерзость в урну!

Восьмиклассник Засохин с готовностью протянул руку (и отпустил Инки). Инки ринулся наперехват! Он успел выхватить приоткрытый коробок из пальцев исторички. Сжал в ладони. Спиной вперед рванулся к двери. И замер там, ощетиненный и задохнувшийся от сухого плача.

Лицо дежурной учительницы по имени Лилия Гавриловна стало малиновым.

— Засохин! Отбери у этого паршивца!..

Но все, кто смотрел на Инки, видели: отобрать коробок, пока мальчишка жив, невозможно…

— Засохин, не надо… Как у него фамилия? Впрочем, узнаем по дневнику… — пальцем за ремень она подцепила упавшую Инкину сумку с каменного пола. — Бросаться на педагога… Пусть родители сегодня же явятся в учительскую. Сумку они получат у завуча!

— Подави́тесь вы ею, — отчетливо сказал Инки. И толкнул спиной дверь.