Волчье небо. 1944 год - Юлия Яковлева

– Двадцать один! – провозгласил Бобка в оконное стекло.

Коленями он стоял на лавке. Руки вцепились в спинку. Грязные подошвы смотрели на всякого, кто пожелает. Раньше бы уже давно нашелся пассажир, который одернул бы: «Мальчик, сядь прилично!» Или: «Мальчик, не вертись!» Или: «Мальчик, ты можешь испачкать других!»

Но сейчас трамвай был почти пуст.

Будто ленинградцы отвыкли ездить на трамваях за ту зиму, когда привыкли ходить пешком: через улицу, через реку, на другой край города.

– Двадцать два! – радостно брыкнул ногами он.

Мимо проехал черный «виллис». Дядя Яша успел заметить только звезды на погонах. Майор. С водителем. То ли Бобка считал все черные машины. То ли те, в которых ехали военные. То ли с четными номерами. То ли с нечетными.

– Двадцать три!

Система у Бобки явно была. Только дядя Яша ее не понимал. Сара сидела напротив. Сжимала свою замурзанную куклу. Шурка старательно избегал смотреть в глаза. Лавки стояли напротив, поэтому давалось это непросто. Шурка выворачивал шею. Дядя Яша видел только профиль.

«Жестоко? Жестоко», – всё думал дядя Яша. Он думал всю ночь, пока не забылся сном. И утром. И даже перед тем, как они сели в трамвай: может, не надо – так?

Но так – надо.

Лучше острая короткая боль. И выздоровление.

Чем медленная гангрена. Гниет, гниет, пока не убьет.

Он вспомнил хирурга в полевом госпитале. Веселого, сильного и румяного, как мясник. С мощными руками в веснушках и рыжих волосах. «Чик – и всё», – убеждал он дядю Яшу, показывая пальцем на его перебинтованную, отмирающую ногу. Хотелось схватить его за горло и сжимать, пока не вылезут глаза, язык, жизнь. А оказалось, что рыжий весельчак был прав. Лучше – стало.

Жизнь – всегда лучше.

«Я всё правильно решил, – в который раз повторил себе дядя Яша. Пусть знают».

Трамвай остановился.

– Двадцать четыре!

Стукнули деревянные двери-гармошки. Впустили сырой холодный воздух и запах пудры.

– Мальчик, сядь прилично! Не вертись! Ты же так испачкаешь кого-нибудь.

Вошла только одна женщина, за собой она тащила девочку. Одна, но зато выдала сразу весь набор. Дядя Яша хмыкнул. Женщина плюхнулась рядом.

– Сядь, – приказала дочери. Та усадила на колени свою куклу. Женщина вытянула шелковые ноги в меховых сапожках. Запах пудры встал густым облаком. Шею ее обвивала черно-бурая лисица, в пасти держала собственный хвост. От трамвайной тряски хвост покачивался.

– Двадцать пять! – объявил Бобка.

– Мальчик, слышал, что я сказала?

– Вам что, лавок мало? – срезал Шурка. – Отсядьте, если мешает.

– Бобка, сядь, – мягко попросил дядя Яша. Тот обернулся. Посмотрел на одного, на другого, на третью. Снова на дядю Яшу. Выпростал ноги, перекатился на зад. Шурка фыркнул и закатил глаза. Было видно, что мог много чего добавить. Но не стал. К женщине прижималась девочка. Худенькая, испуганная, в бархатном пальто. На коленях она держала большую розовощекую куклу. Сара крепче стиснула свою чумазую. Глядела на куклу напротив огромными глазами. Дядя Яша тут же возненавидел фарфоровую красавицу всей душой. С длинными ресницами. С шелковыми локонами. «Трофейная».

– Что вы так смотрите? – тут же вскинулась дама.

– Я на вас не смотрю.

И перед тем, как прикрыл глаза, заметил, что Шурка улыбнулся уголком рта.

На миг дядю Яшу кольнуло сомнение. Может, не надо – так? Может, еще получится наладить все, что называется, эволюционным путем. Не чик – и сразу. «Не получится, – оборвал сам себя. – Именно что чик – и сразу. Это гангрена. Если не отрезать – смерть».

– Наша остановка – следующая, – предупредил он.

– Слава богу, – выдохнула дама.

– Бога нет, – безмятежно сообщил Бобка.

Дама метнула на него убийственный взгляд. Напрасно.

– Двадцать шесть! – весело завопил Бобка, глядя в окно за спиной дяди Яши. Дядя Яша представил, как скоро сотрет улыбку с этого лица. Стало тошно. Розовая нарядная кукла стеклянно пялилась на него, приоткрыв пухлые губы.

«Так надо. Будет лучше», – повторил себе он.

Вышли.

Дядя Яша обернулся. Розовая физиономия со стеклянными глазами проплыла мимо. Девочка выставила куклу в окно: показывала иностранке незнакомый город. Сара проводила ее взглядом.

Дядя Яша вспыхнул. Цапнул у Сары из рук ее грязный узелок с намалеванными глазами.

– Хватит!

Размахнулся. Швырнул. Кукла ударилась о столб, неслышно упала в висевший на столбе мусорный ящик. Три пары глаз вытаращились на него. Глаза Сары быстро налились влагой.

«Жестоко? Жестоко. Резать нужно решительно и быстро».

– Сегодня же купим тебе новую, – объявил он. – Самую лучшую. Какую захочешь. Закончим дела. И сразу купим.

– Какие еще дела? – подозрительно спросил Шурка. – Зачем нас всех тащить?

– Так надо, – твердо ответил дядя Яша.

Теперь он был уверен. Так – надо.

Очередь какая-то неправильная, решил Бобка.

Чесалась шея, чесалось под шапкой. По попе, казалось, бегали муравьи, хотя он на ней сидел. Хотелось одновременно пить и писать. Бобка ненадолго задумался: как это может быть одновременно? Либо воды в организме не хватает, либо ее в нем слишком много, нет?

– Шурка, ты в туалет случайно не хочешь? – намекнул он.

– Не хочу, – брат даже не повернулся. А больше просить было некого. Сара говорить не умела. Дядя Яша привалился к стене, закрыв глаза. Женщина рядом стучала деревянными спицами, беззвучно шевелила губами, и глаза у нее были такими сосредоточенно-стеклянными, как будто от выползавшего из-под спиц чулка зависела жизнь.

У всех в очереди было какое-то занятие: кто-то читал газету, кто-то книгу, кто-то дремал. От слабой лампочки лица казались желтовато-серыми.