Волчье небо. 1944 год - Юлия Яковлева

Он раздавил окурок в жестяной банке из-под американской тушенки.

– Может, спаслись, – пробормотал дядя Яша. – Может, музейщики успели их спрятать.

– Не знаю, – покачал головой военный. – Ты ж видел, что энкавэдэшники принесли.

Дядя Яша покосился на потрепанную фотографию, она была скрепкой пришпилена к листам бумаги, усеянным фиолетовыми буквами, крупно выделялось «Протокол допроса». На черно-белой фотографии золото сверкало, будто лед. Дворец был серым: уже разрушен. Самсон странно и празднично блестел на фоне шершавых руин, лев его казался котенком. Двое позировали, как будто приехали отдыхать сюда в воскресный день. А может, не как будто. Юноша в серой форме с паучками свастик обнимал девушку в шелковом платье, оба улыбались. Дядя Яша сам снимал копию с этого допроса. Он помнил всё, что печатал.

– Она говорила, это сорок третий год.

– Она что угодно теперь скажет, – безотрадно махнул рукой военный. – А кто-то видел, как Самсона грузили на корабль. И тоже божится – с подписью и печатью.

Закурил следующую папиросу:

– Ладно. Поехали дальше.

Но дальше не поехали. В дверь просунулась коротко стриженная голова:

– Вас к телефону.

Военный шагнул к двери.

– Не вас. А вас. Говорит, дочка ваша с крыши сигала.

Дядя Яша побледнел. От волнения он забыл, какая нога настоящая, уперся в пол сперва протезом, плюхнулся обратно на сиденье. С досадой исправил ошибку. Вскочил, и уже на бегу:

– Разрешите?

Военный кивнул.

– Спасибо, что побыли с ней, – искренне поблагодарил соседку дядя Яша. Та только махнула рукой: мол, ничего.

– На то соседи и есть!

Сара стояла и спокойно смотрела перед собой. Из-за пояса рейтуз торчала кукла: грязный узелок с угольными точками-глазами.

– Сара.

Черные глаза спокойно встретились с его. В них не было ни страха, ни раскаяния, ни вины. Только обычное безмолвное спокойствие. «Да ну, конечно же, она не собиралась прыгать с крыши, бред», – торопливо подумал он.

Тетя Дуся снова высунулась:

– Да вы уж не ругайте ее. Дети шастают, такая их порода.

«Когда некому присмотреть», – закончил за нее дядя Яша. Привычно уколола вина. Ну а что он-то может сделать? Целый день на службе. Дядя Яша почувствовал, как натягиваются нервы. «Ну и урод», – вдруг подумал о кукле. Кашлянул.

– Сара. Лазить по крышам нельзя.

Ну а что он еще мог сказать? Он же целый день на службе.

Кивок в ответ.

Тетя Дуся всплеснула руками:

– Ой. Совсем забыла! У вас в комнате ждет!

– Ждет до сих пор?

Дядя Яша удивился. На попутке в кабине он добрался до Ленинграда. Потом телепался в трамвае. Сумерки стали синими. А пожарная, выходит, всё сидела ждала? В их комнате?! «Делать ей, что ли, больше нечего?» – разозлился он.

– Ладно. Поговорим.

Дядя Яша сердито толкнул дверь.

– Здравия желаю, – встретило его.

– Здравствуйте, – уставился дядя Яша.

Девушки в каске не было. За столом, заложив ногу в сапоге на другую, его ждал участковый милиционер Пархоменко. Сара бесшумно вытянула свою руку из дяди Яшиной и скользнула за ширму.

Напротив милиционера за столом сидел Бобка.

Пархоменко приподнял со стула зад, кивнул, сел обратно, скрипнула портупея, скрипнули друг о друга начищенные голенища. Фуражка Пархоменко лежала на столе. Бобка рассматривал круглые подпалины на столешнице и свои собственные руки, соединенные замком: пошевеливал пальцами.

– А я насчет ножичка, – обогнал вопросы Пархоменко. Бросил на Бобку взгляд, но сколько ни пучил глаза, не смог поднять на себя Бобкиного.

– Какого? – промямлил дядя Яша.

Пархоменко приподнял зад, сунул руку в карман брюк, выловил, бросил на стол железную лодочку. Бобкины пальцы замерли.

– Вот этого.

Теперь Пархоменко уставился на дядю Яшу. Но и его взгляда не поймал. Дядя Яша разглядывал нож. Рукоятка была плотно обмотана проволокой в три цвета. Работа была по-своему артистичной, со вкусом, – некстати оценил дядя Яша.

– Ну, – пригласил Пархоменко Бобку, – рассказывай.

Дядя Яша стоял и видел Бобкину шею, торчавшую из воротничка. Маковку на коротко стриженной голове. Бобка не покраснел, не заплакал. Он сказал:

– Выменял.

– У кого? – демонстративно глядел на дядю Яшу Пархоменко. Похоже, он уже знал ответ. И это был такой ответ, который дяде Яше не понравится.

Дядя Яша тут же вспомнил школу: серое унылое здание (а есть не унылые школы вообще, в мире, в природе?), гвалт мальчишек. Мальчики и девочки учились раздельно. Многие говорили, что дисциплине у мальчишек это не помогало, и дядя Яша был согласен. Но двое против Бобки? Даже если Бобка кругом не прав?

– Послушайте, – обернулся дядя Яша к Пархоменко.

– У кого?! – приподнял рыжие усы тот. «Вот таракан. Расселся. И командует», – с неприязнью подумал дядя Яша. Да, нож – не игрушка. Но в самом деле: не украл же. Просто выменял. Дядя Яша поспешил Бобке на помощь.

– Послушайте, товарищ Пархоменко, это же всего лишь…

Но Бобка склонился еще ниже.

– Не слышу! – перегнулся к нему через стол Пархоменко. Выпрямился. – Слышали?

Снова к Бобке:

– У кого – еще раз?

– У немца, – подтвердил Бобка.

– У кого?! – изумился дядя Яша. Он ухватился за соломинку: в смысле – у учителя немецкого языка. Мысли заметались. Кто сейчас – сейчас! – учит детей немецкому? Ну предположим! Говорят же про учительницу английского: «англичанка».

– У пленного. Немца, – развеял все сомнения Пархоменко.

Дядя Яша сел, как подкошенный. Оба не сводили с Бобки глаз. Пархоменко – негодующих, праведных. Дядя Яша – изумленных. Он даже прикрыл ладонью рот. Спросил из-под пальцев:

– На что ты его поменял?

– Вы что, не слышали? У пленного немца! – попытался вернуть разговор в нужное русло милиционер Пархоменко.

– На хлеб.

– Пленного врага прикармливает, – перевел Пархоменко.

– А где ты его взял? – дядя Яша был так ошеломлен, что ни рассердиться не смог, ни встревожиться. А тревожиться стоило: все-таки немец, все-таки враг, а Бобка, можно повернуть, содействует врагу. Но голос дяди Яши звучал мягко.

– Ножик? – с надеждой поднял лицо Бобка.

– Немца.

Бобка опять потупился.

– На бывшем ипподроме бараки стоят, – ответил за него Пархоменко. – Ну, сам дальше расскажешь?