Дагги-Тиц - Владислав Крапивин

— Инки, а ты похож на этого пацана…

— Я?!

— Ну, не я же…

Инки почему-то ощутил в себе сдавленность, как перед первой репетицией. Пробормотал:

— Врать-то — не в крапиву прыгать… Чем это я похож? У него волосы совсем светлые. А у меня… — (Ничего глупее он, конечно, не мог возразить.)

Гвидон не ответил на такие слова. Сказал про другое:

— И летчик этот, Бен Энсли, железный мужик… Такого бы отца каждому мальчишке…

Может, он вспомнил своего папашу, который, видимо, был не такой? Или… посочувствовал Инки, который, как всем известно, о своем отце не знал ничего? Инки независимо дернул спиной.

— Можно и обойтись… Я вот живу, хотя отца не было и нет…

— Как это нет? — вроде бы удивился Гвилон. — А Егошин?

Инки буквально вытаращил глаза:

— Какой же он отец! Он у матери муж, он, конечно, хороший дядька, но… были и раньше…

Гвидон оглянулся на прикрытую дверь и посочувствовал:

— Глупый ты, Инки…

Инки обиделся всерьез:

— Если глупый, тогда чего ты… со мной…

Гвидон старательно растолковал:

— Глупый не в том смысле, что дурак, а в том, что не разбираешься в людях. И в себе…

Инки подумал и… больше обижаться не стал. Потому что и в самом деле, наверно, не очень-то разбирался. А Гвидон разрешил:

— Если разозлился за «глупого», тресни меня по башке… Хотя вообще-то друзей по башке не трескают. Особенно за справедливую критику.

Инки подумал опять. И…

— Гвидон… А ты по правде мой друг?

Гвидон помигал. Вздохнул.

— А кто, по-твоему? Двоюродная тетя?

У Инки затеплело внутри. От этакой сладковатой стыдливости и благодарности. Чтобы скрыть их, он пробормотал:

— Какая же тетя, если… мужского рода…

Гвидон взял со стола картонную коробку от купленной накануне настольной лампы (мать подарила ни с того ни с сего) и надел Инки на голову. Инки обрадованно завыл и вслепую замахал кулаками, стараясь ткнуть Гвидона по-боксерски. И один раз ткнул. Гвидон ухватил его поперек живота и уложил на постель. Оттуда слетел проснувшийся Альмиранте, замахнулся на Гвидона растопыренной лапой. Он не мог позволить, чтобы кто-то обижал его Инки. Хотя бы шутя…

В декабре клубу-театру «Штурманята» неожиданно вернули полуподвал. Зоя обрадованно рассказывала, что вмешались журналисты. Она, мол, обращалась в редакцию, но не думала, что будет прок, а прок все-таки получился, потому что пришел туда новый редактор, который решил, видимо, бороться за справедливость и где-то как-то «прижал» чиновников. Инки не очень понял, где, кто и как боролся во всей этой заварухе. Он думал главным образом о своей роли — котенка Оськи. И чем ближе премьера, тем сильнее начинал снова трусить. Полянка его успокаивала, но похоже, что трусила и сама.

В длинном помещении полуподвала, которое служило зрительным залом, все оказалось так, как было раньше. Ряды скамеек, дощатая сцена, сшитый из пестрых лоскутов занавес. Пришлось только заново тянуть кем-то оборванные провода и налаживать светильники и магнитофоны. Этим занимались главным образом Гвидон и Валерий да еще электрик из домоуправления Витя.

В комнатушках-мастерских сохранились инструменты. В комнатке побольше, которая называлась «кают-компания», — круглый стол и старенький электрокамин.

Гвидон светлел лицом, когда брался за работу. Знакомые вещи трогал, как любимых кошек. Может, ему казалось, что и Борис вернулся сюда и находится где-то неподалеку.

Портрет Бориса, сделанный из той самой увеличенной фотокарточки, повесили над камином…

В полуподвале стали появляться новые ребята. Вернее, новые только для Инки, а на самом деле из тех, кто занимались в клубе «Штурманята» раньше, но после гибели Бориса разбрелись. Ну, не были они в том «ядре», которое сохранилось вокруг Зои, кто их упрекнет? Их и не упрекали. Вернулись — вот и хорошо. Тем более что для пьесы «Бегство рыжей звезды» людей требовалось немало. Помощи отважных детсадовских малышей здесь было недостаточно…

Зоя, Гвидон и Валерий разогрели, «раскочегарили» движок «Глюкозы-бенц». Пятнисто-вишневая, блестящая старинными фарами и начищенными медными бамперами колымага под клеенчатым верхом проехала по окрестным улицам. Она вякала клаксоном с резиновой грушей, а храбрый Никитка, наряженный в клоунский костюм, кричал в микрофон:

— Почтенные зрители! В новогодние каникулы театр «Штурманята» дает новое представление! Назло всем врагам и на радость хорошим людям! Следите за рекламой!

Реклама была тут же, на машине, — нарисованный на холсте и закрепленный на двух жердях, над кабиной, плакат. На нем пестрели большущие буквы и фигура оранжевой растрепанной кошки. Такую же афишу, только написанную на фанере, поместили в сквере, который был напротив полуподвала. В этом чахлом садике стояли несколько берез, зябли вдоль загородок кустики и торчал из-под снега застывший фонтан с бетонным оленем, у которого давно обломался один рог. К оленю и привязали фанерный щит.

Рыжая намалеванная кошка с зелеными глазищами была совсем не похожа на Полянку-Беатриску. Но Полянка всем показывала на нее и говорила:

— Это я!

За такой вот ненастоящей (и даже немного жалобной) горделивостью она прятала страх перед премьерой. Потому что, сами понимаете, Беатриска — роль сложная. Это вам не стрекоза из басни и даже не Муха-Цокотуха…

Инки, Полянка и все другие «штурманята» боялись зря. Премьера прошла «на ура». Зрители были разные — от детсадовской малышни до взрослых жителей соседних домов, нескольких учителей и очкастого корреспондента «Брюсовского вестника». Но аплодировали одинаково…

Были, конечно, здесь и многие родители «актеров». Инкина мать не пришла (укатила в трехдневную командировку), а Егошин и Маргарита Леонтьевна появились и скромненько присели в последнем ряду. Сразу после спектакля они исчезли — наверно, чтобы не смущать Инки…

Инки не забыл ни одного словечка своей роли. Магнитофоны не подвели, и «фанера» (Никиткин голос во время Оськиных песен) сработала отлично. Инки даже показалось, что это именно его голос звучит из динамика над сценой…

Я здесь родился, мои здесь корни,

Меня здесь любят дитя и дворник.

Меня гоняет лишь пес-бродяга,

Но до забора — всегда два шага.

Ух как лихо он прыгал на этот сколоченный из некрашеных досок забор — юркий котенок-мальчишка с черным клочкастым хвостом, в сизых трикотажных шортиках с клетчато-оранжевой заплатой на заду, в серо-полосатой порванной футболке, с треугольными суконными ушами над взлохмаченной головой! Прыгнет и сверху показывает язык лохматому неуклюжему псу Бурбону. То есть Ромке (и все хохочут!). Котенок или чертенок? Наверно, и то и другое… В его скачках, в похожих на танец разворотах, в отмахивании от рассерженного директора выставки и сторожей было что-то от давней «гамлетовской» пластики, от азарта прежних боев с черными злыми зарослями…