Тучков мост - Николай Тимонович Федоров

— Ничего подобного. Мы занимаемся только камнями: ну, плитка там, столбик, крестик. Кому что по душе. И по карману.

— Замечательно. Только непонятно, чем бы, скажем, я мог бы быть полезен. Вам ведь каменотёсы нужны, грузчики.

Дядя Боря выпил рюмку и, захрустев маринованным огурцом, назидательно сказал:

— Нам, дорогой мой, никто не нужен. Думаю, легче занять кафедру в университете, чем устроиться к нам грузчиком. Что же касается вас… Видите ли, клиенту теперь камня с именем и с датой мало. Ему надпись подавай трогательную, желательно в стихах.

— Понял, понял, вам нужен сочинитель эпитафий. «Зачем душистыми цветами земля могилы убрала? Не ощутима мертвецами их освежающая мгла».

— Вот-вот-вот, — закивал головой дядя Боря. — Только это вы что-то старинное прочли. А надо бы посовременнее. Между нами говоря, я сам тут сочинять пробовал. Но туго, туго идёт. Не мой профиль. Одну, правда, написал, и вроде неплохо. Да я вам сейчас прочту. — Дядя Боря полез в карман и, достав бумажку, продекламировал:

Безвременно прервал ты свой полёт

Над миром нашим суетным и спешным,

Как в небе поражённый самолёт…

И вот охвачен мраком ты теперь кромешным.

— А? Ну как?

— Гениально, — сказал папа.

— Я понимаю, вы иронизируете, — сказал дядя Боря. — Конечно, не шедевр.

— Почему же? — сказал папа. — Как раз шедевр.

— Ну, не будем, не будем. И всё-таки согласитесь, звучит вполне современно: полёт — самолёт. Чувствуется пульс времени.

— Скорее, напульсник, — сказал папа.

— Я не знаю, Саша, что такое напульсник, — сказала мама. — Но работа, мне кажется, очень интересная. Творческая. Я бы не задумываясь пошла.

— Погоди, Аня, — сказал дядя Боря, — расширим дело, и тебе место найдём.

— Плакальщицей, например, — сказал папа.

— А что это такое? — спросил я.

— А это оплакивание покойников за умеренную плату.

— Лучше оплакивать чужих покойников, чем свою жизнь, — сказала мама.

— Ну-ну, ребятки, перестаньте, — сказал дядя Боря. — Что за настроение? Жизнь прекрасна и удивительна. Надо только рассуждать поменьше. И побольше делать.

Когда дядя Боря ушёл, папа налил себе рюмку, выпил и сказал:

— Вот и хорошо. Теперь, Семёнова, у тебя не будет проблем с моими похоронами. Как это там: «…охвачен мраком ты теперь кромешным».

— Надо в течение недели позвонить Борису и дать ответ, — сказала мама и, поджав губы, пошла на кухню мыть посуду.

— Не боимся буржуазного звона и ответим на вызов Керзона, — сказал папа и вылил остатки наливки в фужер.

— Пап, да не пей ты эту дрянь застойную, — сказал я. — Пойдём лучше споём что-нибудь.

— Да-да, надо спеть. Знаешь такую песню: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»

Я взял папу за руку и повёл в свою комнату. Так однажды я вёл первоклассника, заблудившегося в новостройках.

Глава десятая. Трудно нарисовать медведя

Я шёл по двору из магазина, когда вдруг кто-то сзади на меня наскочил и закрыл ладонями глаза.

— Петька? — спросил я.

— Нет, не Петька. А ты только о своём Петьке и думаешь.

Я обернулся и увидел Олю.

— Да нет, — смутился я, — с Петькой мы договаривались… Я решил…

— Ладно, ладно, не оправдывайся.

— А что это у тебя? Причёска какая-то новая.

— Я подстриглась. Нравится?

Волосы у Оли стали совсем короткими, и теперь она походила на мальчишку.

— Нравится, — сказал я. — А ты куда?

— Я тебе звонила. А сейчас специально вышла, чтоб тебя встретить. Прямо не знаю, что делать.

— А что такое?

— Ты мою подружку Катю Чупрову знаешь?

— Ну, знаю немного.

— Так вот, она заболела, лежит, температура — сорок, горит вся. А бабка её в деревню на два дня уехала. Одна лежит, бедненькая.

— А где ж родители-то?

— Ты разве не слышал? Отец в тюрьме, а мать с другим давно живёт. У неё только бабка.

— Так посиди с ней.

— Вот, я про то и говорю, что надо посидеть с больным человеком. Но у меня родители надумали в театр пойти, а на меня Наташку оставили. Ну как я уйду?

— Так ты чего, хочешь, чтоб я с Наташкой посидел?

— Умничка. Всё сразу понял. Да ты не бойся, она уже большая, ей почти три.

Большая Наташка сидела на полу в прихожей и орала что есть мочи.

— Вот видишь, — сказала Оля. — Не может и минутку одна побыть. А вообще-то она у нас девочка спокойная, ты не думай. — И, схватив Наташку на руки, понесла в комнату. — Ну, что ты орёшь? Ты лучше посмотри, кто к нам пришёл. Андрюша пришёл. Знаешь, как Андрюша хорошо рисует? Сейчас он тебе верблюда нарисует. Где наши карандашики?

— Не хочу верблюда, — сказала Наташка. — Хочу зайца.

— Он тебе и зайца нарисует, и бегемота.

Оля усадила Наташку за маленький столик, достала карандаши и альбом.

— Оль, да я в зайцах не силён. Я ей лучше гранатомёт нарисую. Или машину.

— Нет, зайца, — сказала Наташка и сбросила карандаши на пол.

— Будет, будет тебе заяц. Не пищи, — сказала Оля, а я полез собирать карандаши. — Ну, детки, рисуйте, не скучайте. Я побежала. Андрей, горшок под кроватью.

— Какой горшок?

— Ну, если она запросится, посадишь на горшок. Неужели не понятно? Всё. Я ушла.

С зайцем я кое-как справился. Уши, во всяком случае, получились. Потом я нарисовал слона, жирафа и утку, а Наташка раскрасила их в красный цвет.

— А теперь давай нарисуем пикирующий бомбардировщик, — предложил я.

— Нет, трёх медведей. Маленького Мишутку, папу медведя и маму медведицу.

— Да ты что! Мне такую картину не осилить.

— Нет, осилить. Рисуй.

Спорить было бесполезно, и я принялся за медведей. Но медведь — это не жираф и не утка. И, как я ни бился, выходило у меня нечто странное.

— Я тебя медведя просила, а ты свинью нарисовал, — заскулила Наташка.

— Да какая же это свинья? — оправдывался я. — Разве у свиньи такая шерсть бывает?

Но аргументы на Наташку не подействовали. Рот у неё вдруг скривился, из глаз покатились крупные слёзы, и она зашлась таким громким криком, что мне не по себе стало.

— Ну, не реви, не реви. Ну что ты ревёшь? Ты, наверное, это… на горшок хочешь.

— Ма-ма! — кричала Наташка. — Где ма-ма-а-а!

— А давай я тебя покатаю, — предложил я. — Ну-ка, забирайся.

Я посадил Наташку на плечи и забегал по комнате. На третьем круге она успокоилась и притихла. На шестом я выдохся, подошёл к окну и вдруг увидел Петю. Он медленно ехал по двору на велосипеде, дёргая руль и пытаясь встать на заднее колесо. Сняв Наташку, я вскочил на подоконник и закричал:

— Петя! Постой, не уезжай!

Петя подъехал