Тучков мост - Николай Тимонович Федоров

на нас с любопытством — уши торчком. И совершенно не боится. Мы с папой, конечно, замерли, не дышим. А заяц так посмотрел-посмотрел да и поскакал прямо на нас. Я даже подумал, уж не хочет ли он с нами вместе на пеньке посидеть. А то и прогнать — может, мы его наблюдательный пункт заняли. Когда до нас уже совсем близко было, метра три, заяц свернул в сторону и неторопливо потрусил в лес… А пристяжная — это лошадь, которую сбоку от оглобель запрягают. В центре коренная, а по бокам две пристяжки — вот и птица-тройка. Но к чему это я вдруг про лошадей? Ах да, стихотворение: «…И — пошёл куда-нибудь!»

Но идти, а вернее, ехать, дальше было некуда. Город кончился, а впереди передо мной лежал Финский залив. Берег у воды был завален камнями, подгнившими брёвнами, битым кирпичом, расколотыми бетонными плитами, из которых торчала ржавая, словно проросшая арматура.

Спустившись с обрыва, я сел на гладкое, отполированное волнами бревно, да так и просидел минут сорок, пока плоское, багровое солнце не уползло за Лисий Нос. Стало холодно и темно. Я встал и поехал домой.

Когда я проезжал мимо склада, где мы с Петей нашли постамент, я вдруг заметил знакомый голубой капот «вольво». Он лишь немного торчал на улицу из открытых ворот.

«Это что же тут дядя Боря делает? — с удивлением подумал я. — Неужели тоже медные трубочки на свалке ищет? А сторож где же? Дрыхнет, наверное. Нет, надо посмотреть».

На территории склада было сыро и сумрачно. Лишь фиолетовый свет уличного фонаря с трудом растворял густую темень.

Дядя Боря стоял ко мне спиной неподалёку от своего огромного пикапа. Чуть дальше, в глубине, я увидел ещё одну машину — мощный грузо-пассажирский джип с открытым кузовом. Кажется, это был американский двухсотсильный «Рендж Ровер». Возле него суетились трое парней. По сброшенным из кузова на землю доскам они волокли в машину большой тёмный камень, уложенный на тележку. Я сразу догадался, что камень этот — постамент столыпинского памятника.

И тут под ногой у меня что-то хрустнуло — то ли стекло, то ли битый кирпич. Дядя Боря круто повернулся, и вместо знакомого, улыбчивого лица передо мной мелькнула белая гипсовая маска, искривлённая не то страхом, не то злобой. Но длилось это долю секунды. Дядя Боря меня узнал. Он расплылся в улыбке, взмахнул своими короткими руками и сделал шаг навстречу.

— Ба! Кого я вижу! Спортсмен-разрядник! Как ты здесь очутился?

— Да вот ехал, катался, — сказал я, кивнув на велосипед, стоявший у забора.

— Понял, понял. Вечерний кросс для поддержания формы. — И, повернувшись к парням, жёстко сказал: — Ну, что встали? Грузите. А мы, видишь, работаем, трудимся. Вот э-э-э… на реставрацию берём… Надо охранять старину, охранять. Традиции, понимаешь. Без традиций теперь никак.

Парни наконец заволокли камень в кузов. Двое сели в машину, а третий, коротко стриженный, с толстой, короткой шеей, вразвалку подошёл ко мне и, встав сбоку и чуть сзади, положил руку на моё плечо. Просто положил, безо всякого нажима. Нет, я совсем не испугался. Я только удивился, что у человека может быть такая тяжёлая, твёрдая рука. Будто на меня опустили чугунную пятикилограммовую гантель.

— Сядь в машину, идиот! — резко сказал дядя Боря и толкнул парня в грудь. Тот молча, неспешно отошёл, но садиться не стал, а привалился спиной к заднему крылу и скрестил руки. Дядя Боря снова заулыбался, хотя я видел, что глаза его из-под очков смотрели с колючей настороженностью:

— Представляешь, с кем приходится работать? Нажрутся с утра водки и ни черта не соображают. Кошмар! Ну всё, старина, прощай! Мне пора. Маме, папе привет.

Он заспешил к машине и одновременно со стриженым нырнул в свою «вольво». Но тут же высунулся в окно и крикнул:

— На-ка, возьми презент. Угостишь приятелей, — и протянул мне блок американской жевательной резинки.

— А когда готово будет? — спросил я.

— Что готово? — не понял дядя Боря.

— Ну, постамент. Когда вы его отреставрируете? Я приеду посмотреть. Я обязательно приеду!

С этими словами я вскочил на велосипед и помчался в сторону перекрёстка, где весело мигал светофор, где на автобусной остановке толпились люди.

«Врёт, — думал я, нажимая на педали. — Всё врёт! Ничего он не реставрирует. Украл он этот камень. Взял и украл».

* * *

А дома у меня напряжёнка была. Я как через порог переступил, так мама сразу в крик:

— Ты где болтаешься, паразит?! Я кому говорила — дома сидеть? И носит его где-то, и носит! Что это ещё за велосипед?

— Петин велосипед. Да я завтра ему отдам.

— У нас что, стоянка? У нас своей грязи мало?

— Да так получилось, мам. Говорю же, отдам завтра.

Я поскорей проскользнул в свою комнату, схватил первый попавшийся учебник и сделал вид, что занимаюсь. А мама тут же на папу переключилась. Видно, у них ещё до моего прихода, как говорят в «Новостях», состоялся откровенный обмен мнениями по актуальным вопросам.

— Объясни: чего ты тянешь? Ты что, двести лет собираешься жить? Имей в виду, он ждать не будет. Ты думаешь, ему без тебя не обойтись? Да он таких писателей тысячи найдёт, только свистнет. Это он из уважения ко мне тебя пригласил. Вспомнил юность золотую, вот и впал в лирику. Но у него это быстро пройдёт. Он человек деловой.

— Я думаю, — уныло сказал папа.

— Раньше надо было думать. В детстве. А теперь давно уже жить пора. Да и о чем тут, собственно, думать? Что ты, в конце концов, вишнёвый сад продаёшь?

— В каком-то смысле — да.

— Боже мой! Какие страдания у нашего дяди Вани! Да пойми ты, Саша, я устала так жить. Я, как загнанная лошадь, по десять часов на работе. У нас сын беспризорный растёт — его некому воспитывать, все заняты. Ну неужели тебе нас не жалко?

Тут я понял, что сейчас папа сдастся. Я не выдержал, вбежал на кухню, где сидели родители, и крикнул:

— Твой дядя Боря — вор!

— Что?! — воскликнула мама.

— Вор, — повторил я. — Он старинный постамент украл, я видел. И передай ему, что меня на жвачку не купишь. — С этими словами я бросил на стол подаренный блок.

— Что ты болтаешь, дурак?!

— Погоди, Аня, — сказал папа. — О чём ты говоришь, Андрей? Объясни.

— Ну, тот постамент! Столыпинский. Про который я тебе рассказывал. Они его в машину запихали и уехали.

— Всё! Я так больше не могу, —