Призрак Ивана Грозного - Елена Усачева

– Вот и гуляй по своей школе, сколько влезет, – зло произнес Мишкин. – Чего все сразу в мою лезут? И запомни! Меня Коляном зовут!

– Ой, ой, ой, – хихикнула Сонька. – Как позову, на то и откликнешься. И не думай, что я в свою школу ночью не залезала! Сто раз! И хоть бы что! Никакие вурдалаки на меня не накидывались. Нет, это что-то с твоей школой творится.

– Ну, предположим, пойдешь ты туда, а потом через три дня в 6 «Я» окажешься? Что тогда? Никакое карате тебя не спасет, – упорствовал Колька.

– С чего это я там окажусь? – не сдавалась Морковкина. – Вон, Борька ходил, и что-то пока бледность на его лице не замечается.

Для наглядности Веселкин покрутил головой, чтобы всем было видно, какой он здоровый и румяный. Но в наступавших сумерках чего разглядывать.

– Это ему повезло, – насупился Мишкин. – Может, завтра к нему тоже черная кошка придет?

– Слушай, правда! – подпрыгнул на качелях Борька. – А почему на меня-то не подействовало? Я и журнал в руках держал, и директора вашего видел, а со мной – тьфу, тьфу, тьфу, – сплюнул он три раза через плечо, – ничего. Может, ты там что-нибудь съел? Или тебя как-нибудь пометили?

– Как это меня пометили, если я ничего не касался? – буркнул себе под нос Колька, задумчиво опуская глаза к земле.

Какое-то время он изучал свои пыльные ботинки, пока шнурки в одном из них, а точнее в левом, не засветились. Вместе с этим светом к нему пришла страшная догадка. Вчера ночью, выпрыгивая из окна школы, он остался без ботинка. Его сорвал с ноги разъяренный Иван Васильевич. Колька еще помнил, как бежал до дома в одном носке и как этот носок очень быстро промок.

И вот теперь оба башмака были у него на ногах.

Ничего не говоря, он медленно развязал шнурки и стянул с себя обувь.

– Эй, ты чего? – испуганно спросил Веселкин, для которого действия приятеля были совершенно не понятными.

– Это все из-за них, – прошептал Мишкин, переворачивая ботинок со светящимися шнурками вверх подошвой. Прямо посередине была приклеена метка «2 дня» и стояло три восклицательных знака. Он поднял второй ботинок, на цыпочках дошел до ближайшей помойки и, размахнувшись, выбросил туда оба башмака.

– Эй, – нахмурилась Морковкина, – у тебя что, крыша поехала и потолок обвалился? Ты чего тапочками швыряешься?

– Это все из-за них! – повторил Коля, с ногами забираясь на лавку. – Видимо, я в первую ночь на что-то наступил и принес это что-то домой на подошве ботинка. Нет! Точно! Я левым ботинком на фотографию наступал! На ней и след остался. – В доказательство он достал снимок, где все еще был хорошо виден отпечаток рифленой подошвы. – Потом директор с меня его снял… И он снова оказался у меня. Его, наверное, обратно вернули, чтобы связь со мной не терять. Борька, вспомни, я же в одном ботинке домой шел!

– Может, и в одном, – пожал плечами Веселкин. – Мне ночью как-то не до этого было.

– Колясик, у тебя обувка бешенством заболела? – хихикнула никогда не унывающая Морковкина.

– Да, тебе смешно! – разозлился на свою даму сердца Колька. Если бы он сейчас был в нормальном настроении, он бы врезал Соньке, чтобы она здесь больше не улыбалась. Но сейчас он сделать этого не мог. Все-таки бесстрашная Морковкина предложила ему помощь.

– Ладно, – потянулась Сонька, поднимаясь. – Чего решили? Ждем ночи? Тогда тебе придется нас ужином кормить. Потому что наблюдательный пункт мы назначим у тебя дома. И, кстати, не забудь, во всех сказках третья ночь всегда была решающая.

«Она еще и сказки читает», – с тоской подумал Колька, глядя на огромную лужу перед подъездом – шлепать в носках по холодной жиже не очень-то и хотелось.

А так как храбрая Морковкина не позволила своему незадачливому кавалеру болеть на грядущих каникулах простудой, то ей с Веселкиным пришлось тащить Мишкина на себе – они сложили руки, усадили Кольку и храбро двинулись через лужу.

– Мам! – с порога заорал Мишкин. – Я с друзьями. Мы посидим у меня.

И прежде чем мама успела выглянуть из кухни, они прошмыгнули в Колькину комнату.

Первое, что они почувствовали, когда оказались за закрытой дверью своей комнаты, – запах табачного дыма. Сквозь зашторенные окна совсем ничего не было видно, а озадаченный Мишкин включать свет не спешил.

– Ты что, куришь? – растерянно спросила Морковкина, топчась на пороге. – Теперь понятно, почему таким хилым стал. Ты что, не знаешь главной заповеди спортсмена – никогда не пить и не курить?

– Да не курю я, – обиженно воскликнул Колька, рукой шаря по обоям в поисках выключателя.

– Скажешь тоже… – начала Сонька в темноте, но сразу же замолчала, как только свет загорелся.

В кресле посередине комнаты сидел скелет с сигаретой в зубах. На плечи у него была накинута Колькина рубашка. А на коленях лежал журнал в ярко-оранжевой обложке.