Все мы не красавцы - Валерий Попов

До самой весны я на каток ездил, пока совсем не растаяло. Но Таню не видел, хотя всё время чувствовал — она здесь обязательно, сейчас проедет. Но так и не увидел.

И всё растаяло, растеклось, на улицах грязь, и солнце часто появляется, но ещё грязное, чумазое.

Вывел я из чулана свой велосипед. Генку посадил на раму и поехал. Тяжело идёт, и грязь с заднего колеса вся на спине, на затылке.

А зачем я ещё и Генку посадил — не знаю. Но одному неудобно мне ездить.

Когда мне родители его подарили после экспедиции, я вообще его целый месяц скрывал. Стеснялся перед ребятами — у них ведь нет велосипеда. А когда вывел, они сначала все на нём ездили, кто сколько хотел. А потом уж я. И правда, удобно, быстро. Но фару я снял с динамкой, и крылья снял, и даже ручной тормоз. Только то и оставил, без чего уж никак не поедешь. Два у меня таких вопроса, из-за которых мне неудобно. Первое — велосипед, второе — учёба. С учёбой даже тяжелее. Просто не знаю, как и быть.

Только вызовут меня, а все уже смеются. Выхожу.

— Я, — говорю, — не знаю.

И учителя тоже ведь смеются. Особенно физик наш веселится.

— Так, значит, — смеётся, — не знаешь? Всегда знаешь, а сегодня нет?

— Сегодня нет.

— Значит, чего ты не знаешь? Что напряжение равно произведению…

— Сопротивления на ток, — говорю с отвращением.

— Так. А ещё чего ты не знаешь?

И пишет на доске сложнейшую формулу и нарочно ошибку делает. А я не выдержу, исправлю.

— Ага, — кричит, — попался! Садись, пять!

А вокруг опять хохот, крик. Сажусь в тоске, смотреть на ребят стыдно. У других четвёрки, тройки, даже двойки попадаются, а я, как гогочка, на одних пятёрках.

Да ещё это собрание общешкольное по итогам третьей четверти. Полный зал народу. Все гудят, каждый своё: завуч на трибуне, мы в зале.

И вдруг слышу, он говорит:

— Из девятых классов у нас кандидатом на золотую медаль является Александр Горохов.

И все на меня смотрят — хоть сквозь землю провались! А он ещё добавляет:

— И просим его, как представителя учащихся, занять место в президиуме.

Как я шёл — не помню, только стал на сцену по ступенькам взбираться, а они воском натёртые, скользкие, в общем, поскользнулся я и грохнулся со всего размаху!

А в зале рёв, восторг! Ещё бы!

«Ну ладно, — думаю, — хватит! При первом же случае получаю трояк — и будьте здоровы!»

А Лубенец, как и раньше, у меня жил, только всё же пожалел меня немножко, перестал свои полочки выпиливать. Я его отвёл в наш сарай, и он там сразу же на старые доски накинулся.

Только кончим мы с ним заниматься, он сразу вскакивает — и туда!

Однажды мы со Славкой зашли в сарай.

— Пахнет, — говорит Славка, — у вас тут хорошо, как в лесу.

А Генка стоит, доску зажал в деревянные тиски и строгает её фуганком, длинную стружку гонит, она свивается и вниз падает, а доска гладкая получается, чистая, жёлтая и почти прозрачная.

А Лубенец раскраснелся, доволен — поёт, улыбается. Ни разу не видел, чтобы из-за обычной доски так радовались. И вообще редко видел, чтобы так радовались.

— Ген, а чего ты делаешь? — Слава спрашивает.

— Ещё не знаю.

— По-моему, у тебя лодка получается.

— Да? Похоже вообще.

— Слышь, Ген! Я сейчас на улице объявление читал — в нашем отделении милиции выставка будет «Умелые руки».

— Это почему же в милиции?

— Ну, не в милиции — в детской комнате.

— И что?

— Лодку выставишь.

— Спортят.

— «Спортят-спортят». Не спортят!

— Да ну.

Так тогда и не договорились.

Но через месяц, когда сделали всё — просмолили, покрасили, — взяли мы со Славой её на плечи и понесли. Уже тепло было, совсем лето.

А Лубенец сзади бежал, кричал: «Отдайте!»

Поставили её в комнату, куда нам показали, среди других экспонатов. Много там чего было.

Был там робот, по комнате ездил на колёсиках, глаза-лампочки зажигал.

Был там автомобильчик, управляемый по радио, на полу восьмёрки выписывал.

Был там приёмничек в банке от монпасье.

— Всё электроны, электроны, — заметил Лубенец, — а вот мне плотницкое дело нравится. Что, нельзя?

Походили, посмотрели, и вдруг замечаю — перед нашей лодкой стоит на коленях дядька, голову туда засунул и ещё костяшками изнутри выстукивает.

Мы подошли, а он вылез и оказался батя Лубенцов. Гена к выходу, а он его за шиворот — хвать!