Марселино Хлеб-и-Вино - Хосе Мария Санчес-Сильва

— Но я тебя не чувствую, как чувствовал на земле, и потрогать не могу по-настоящему…

Говоря так, Марселино снова и снова гладил мамино лицо.

— А ещё я всё время думал о тебе, — сказал он.

— И я тоже никогда про тебя не забывала.

— А вот тел у нас нет, — повторил мальчик.

— Ничего, в день Господень^[38]будут.

— А это когда?..

— Сколько тебя ждала, мой Марселино!

— Ну вот я и пришёл: меня ведь Иисус сюда послал.

Тут Ангел сделал им знак подняться, и они пошли дальше уже втроём.

Зазвучала нежная музыка, тихо-тихо, и мальчик спросил:

— А кто играет?

— Это не такая музыка, какую ты знаешь, — ответил Ангел, — это просто голоса живущих здесь душ.

Тьма понемногу рассеивалась, и наконец вокруг них всё снова засияло, и сверху, и снизу.

Музыка понемногу становилась громче, уже было плохо слышно, что говорили друг другу мама и мальчик. Эльвира рассказывала сыну о своей жизни.

— Я очень не хотела оставлять тебя, детка, но всё-таки пришлось.

— А больно было, когда ты умерла?

— Нет, совсем не больно, Марселино, — да и сюда я сразу попала.

Мамин голос казался почти детским.

— А папа как же? — вдруг вспомнил Марселино.

— Твой папа ещё жив, поэтому он не здесь.

— А когда будет?

— Ну, Марселино, — ответил Ангел, — это знает только Бог.

Тут мимо них впервые прошли другие путники — старый монах в сопровождении своего Ангела.

— Погляди-ка, — сказал Марселино тот Ангел, что продолжал идти рядом с ним.

Марселино взглянул — и узнал брата Негодного. Что же ему оставалось делать? Он крепко ухватился за мамину руку и громко позвал:

— Брат Негодный!

Но монах даже не обернулся и решительно продолжал путь.

— Он меня не увидел… — вздохнул Марселино.

— Он уже ничего не видит, только Бога. Он святой.

— А почему он нас обогнал?

— Потому что идёт быстрее: его дух не привязан к земле так, как твой…

— То есть он, получается, умер! — вдруг сообразил Марселино.

— Да, Марселино, тело его умерло вскоре после твоего — должно быть, от радости, потому что он знал, что ты здесь, и от горя, что ему придётся дольше там оставаться…

Свет стал уже таким ярким, что всё в нём казалось немного расплывчатым, а музыка делалась всё радостнее и громче. Мальчик смотрел вокруг и глаза его открывались всё шире и шире, потому что Ангел преображался на глазах. Теперь у него были крылья, и сам он стал снежно-белым и сияющим. Только Марселино хотел сказать ему об этом, как Ангел поднял руку и указал вперёд:

— Теперь, Марселино, смотри внимательно. Перед ними вырастало что-то сияющее и невыразимо прекрасное, и Эльвира сказала:

— Это Мария, Марселино, — я ей столько о тебе молилась…

Сияние медленно приближалось к путникам, и восхищённый Марселино только и мог ответить:

— До чего же она красивая!

Он хотел что-нибудь сказать и самой Деве Марии, но не мог ничего придумать, кроме тех слов святого Франциска, которые так часто слышал от монахов:

— Ты — обитель Господня.

Свет сделался ещё ярче, и Марселино с мамой встали на колени, потому что казалось, что к ним идёт само солнце, огромное и очень близкое. В центре сияющего круга вырисовывался крест без фигуры Христа, очень тонкий и как будто золотой. Голос, который ни с чем не спутаешь, произнёс:

— Я алкал — и ты дал Мне есть, жаждал — и ты напоил Меня^[39].

Видение продолжалось одно мгновение, но Марселино и его мама остались погружёнными в свет Господень.

— Ты голос узнал? — шёпотом спросила мама.

— Да, — ответил мальчик. — Это Иисус сказал.

Он глядел вокруг и не мог наглядеться, а свет был всё так же силён и прекрасен, как раньше… пока не стал делаться меньше и меньше, и музыка тоже менялась, и наконец свет превратился в звёздочку на небе, похожую на все другие звёздочки, как они видны с земли.

На земле же толстый монах сидел у самого обыкновенного окна и смотрел на звёздное небо. Он показывал пальцем на каждую звезду и громко пересчитывал их:

— Одиннадцать звёзд, двенадцать, тринадцать…

Тут он замолчал, вздохнул и добавил:

— Двенадцать звёзд, и тринадцатая для Марселино.

Эпилог

Прошло некоторое время с тех пор, как Марселино Хлеб-и-Вино в один прекрасный день уснул в Господе, а козы проводили его на кладбище.

Несколько месяцев монастырь был просто на себя не похож, и казалось, что живут тут совсем другие люди — не брат Кашка и брат Ворота, брат Крёстный и брат Бим-Бом, а также отец-настоятель. Но зато, как мы уже знаем, там шла большая стройка, и монастырь совершенно преобразился, и начали перестраивать часовню, чтобы туда поместилось большое распятие, с которым столько разговаривал мальчик. Из-за этого пришлось переселить брата Негодного из его кельи в другую, на первый этаж, хотя бедный старик сильно сдал с тех пор, как Марселино ушёл к Господу.

Многое менялось в монастыре, прежде всего из-за Марселино и, можно сказать, на его деньги: все окрестные сёла после погребения что-нибудь пожертвовали монастырю. Огород расширили, посадили много нового, а стены перенесли подальше.

Тут-то нашлись сокровища Марселино: куриная лапка, тройка пик, коробочка от какого-то лекарства и несколько ловушек. Узнав об этом, настоятель велел молодым монахам, которые и занимались переустройством огорода, снова всё закопать, чтобы ничего не пропало, а то вдруг Марселино в день Страшного суда вздумает за ними вернуться…

Монахи, друзья Марселино, утешались тем, что тогда они снова встретятся с Марселино, хоть того и похоронили не на монастырском кладбище, и все вместе предстанут перед призвавшим их Господом.

Наконец наступил настоящий праздник, и на нём, конечно же, снова пел брат Соловей. Большое распятие поместили в часовню, за главным алтарем, над образом святого Франциска. Там и было теперь его место, высоко-высоко — с новой крышей это стало возможно. Так святой Франциск смог быть, где всегда хотел: у ног Христа.