На зависть королеве - Ирина Щеглова

Маринка, стуча зубами, выпила валокордин, после чего мы ее разули и уложили на диван, накрыв лоб полотенцем.

– Извините меня, просто не к кому больше пойти, – лепетала Маринка.

Мы как могли, утешали ее, уверяли, что она правильно сделала, что пришла. Илона снова бегала на кухню, заваривала зеленый чай, металась туда-сюда. Я спохватилась и догадалась выключить музыку.

В квартире наступила абсолютная, вяжущая тишина, от нее закладывало уши и даже как-то темнело в глазах.

С полчаса Маринка просто лежала и тихо плакала. Потом нам показалось, что она задремала. Мы сидели молча, я у Маринки в ногах на диване, Илона – в кресле рядом. На столике остывал забытый чай.

Маринка открыла глаза.

– Как ты? – встрепенулась Илона.

– Спасибо, мне немного лучше. – Маринка приподнялась и села, подогнув под себя ноги. Она была в черном свитере и длинной серой клетчатой юбке, тонкие светлые волосы разметались по плечам, в этот момент я увидела, что Маринка не красива, нет, она прекрасна!

– Как это произошло? – охрипшим от волнения голосом спросила Илона, и тут же спохватилась: – если не хочешь, не отвечай.

Маринка слабо мотнула головой:

– От него давно не было писем… а сегодня пришло… от его родителей… от отца. Он сообщил, что…

Маринка закрыла глаза.

– Ладно, – мягко произнесла Илона, она взяла Маринкину руку в свои и, поглаживая ее, принялась шептать слова утешения. Она говорила о своей бабушке, которую безумно любила, и когда бабушка умерла, для Илоны это было таким страшным ударом, что она на много месяцев замкнулась в себе. Она долго не могла смириться со смертью, признать ее, привыкнуть. Но постепенно пришла в себя, благодаря другой бабушке, которая сумела объяснить то, что происходит со всеми людьми, всегда, во все времена… Илона говорила о вечности, и еще о чем-то, чего я не знала и не понимала, но чувствовала: все правильно, именно об этом и именно так надо сейчас говорить.

Маринка слушала молча, не перебивая, не соглашаясь и не споря. Она просто слушала.

Потом Маринка вроде бы, успокоилась. Подумав, достала из кармана вчетверо сложенный листок бумаги.

– Вот, письмо, – сказала она.

Развернула и начала читать. Очень хорошее письмо, в нем отец Стаса сообщал Маринке о гибели сына, о том, как много слышал от него о ней. И считает ее чудесной девушкой. Он был благодарен Маринке за ее любовь к его сыну. Надеялся на то, что в ее жизни все еще сложится, потому что она только начинает жить.

Она закончила читать и передала письмо мне. Я всмотрелась в крупные острые буквы, ровные строчки, взгляд скользил по странице вниз, наткнулся на подпись: «папа и мама Стаса». Я никак не могла отделаться от назойливого воспоминания, какой-то неподобающей мысли. А она настойчиво возникала снова и снова, хотя я всячески пыталась прогнать ее.

У меня невольно вырвалось:

– У Стаса был очень похожий почерк…

Маринка забрала у меня письмо.

– Ничего удивительного, они же родственники, – сказала она, и голос ее дрогнул.

В тот день мы больше не говорили о Стасе.

Только один раз, когда Маринка сказала, что хотела бы сжечь его письма, Илона ответила: «Да, так будет лучше…»

Мы долго сидели втроем.

Когда Илона предложила перекусить немного, Маринка даже оживилась, сказала, что с утра ничего не ела и теперь у нее кружится голова.

Илона сразу же потащила ее на кухню, усадила за стол, извлекла из холодильника кастрюлю с борщом, поставила на плиту; достала хлеб, колбасу, сыр и велела мне все это нарезать.

Маринка таскала куски прямо из-под ножа:

– Как есть хочется! Это нервное, наверное…

Она опустошила тарелку борща, съела почти все бутерброды, выпила чаю, откинулась на стуле и блаженно зажмурила глаза.

– Полегчало тебе? – усмехнулась Илона.

– Вы вернули меня к жизни, – выдохнула Маринка.

Вернулась с работы мама Илоны, и мы стали собираться. Решили проводить Маринку до дома.

Всю дорогу она оглядывалась, словно что-то искала. Вдруг остановила нас и сказала:

– Здесь.

Мы переглянулись. Калитка в школьном заборе была распахнута, за ней темнели деревья, в снегу чуть заметная тропинка. Мы прошли по ней в небольшой парк, утопая в сугробах, добрались до глухого угла. Теперь нас никто не смог бы увидеть. Маринка судорожно рванула из сумочки пачку писем, перетянутых ленточкой. Я сразу поняла, что она хочет делать.

Илона спросила:

– А где конверты?

Маринка быстро ответила:

– Я их сжигала сразу же, как только приходили письма.

Маринка бросила пачку на снег и стала рыться в карманах.

– Должна быть зажигалка, – повторяла она.

– Вот, возьми, – Илона протянула ей коробку спичек.

– Спасибо, – Маринка неумело чиркнула спичкой, та сломалась, за ней последовала другая. Наконец, Маринке удалось извлечь огонек, она склонилась над пачкой, чтоб поджечь, но спичка потухла.

– Дай-ка я, – предложила Илона.

Она отобрала у Маринки спички, присела на корточки, развязала ленточку, взяла верхнее письмо и подожгла его с уголка, бумага горела плохо, она была в снегу, Илона догадалась вытащить письмо из середины и снова подожгла его. В конце концов, ей удалось сжечь всю пачку. Черный пепел покрыл грязными ошметками синий вечерний снег.

– Ну, вот и все, – сказала Илона, отряхивая ладони.

Мы постояли немного, пока совсем не замерзли, и медленно пошли к Маринкиному дому.

Мы молчали.

Она пожала нам руки, кивнула молча и скрылась в подъезде.

Итак, мы стали свободными и одинокими.

Теперь нас связывал серый пепел на снегу и молчание. Сожженные письма без конвертов – погребальная служба по Стасу. Последнее и единственное, что мы могли для него сделать.

А жизнь, между тем, продолжалась. После каникул мы начали учиться уже без Антона. Родители перевели его в какой-то новомодный лицей, так что Маринка лишилась своего самого преданного ухажера. Илона, по-прежнему, не обращала внимания на наших ребят. А мне все так опротивели, что я смотреть ни на кого не могла. Особенно на Тиму, который вдруг стал проявлять ко мне настойчивый интерес.

Теперь мы пытались дружить втроем. Точнее, я всячески избегала Маринку. Она же зачастила к Илоне. Илона металась между нами.

Стоило нам оказаться втроем, и мы не знали, о чем говорить.

Поездка в Норвегию откладывалась до лета.

В конце февраля закружили метели. Илонин день рождения выпал на воскресенье. А так как она ни словом не напоминала о нем, то я предвкушала, каким сюрпризом будет мое появление.