Картина с кляксой - Валерий Гусев

…Алешка вошел в сарай, постоял молча и почти не дыша. Прислушался. Включил фонарик. Ну и что? Гробы как гробы. Новенькие, строганные. Они пахли свежей сосной и елью. И были пустые, хоть и накрыты крышками – Алешка на всякий случай постучал по одной костяшками пальцев и не услышал в ответ недовольное «кто там еще?», а только гулкий отзвук.

Луч света пробежался по этим фирменным изделиям деда Строганова и замер на гробе, который был открыт. Его крышка лежала рядом, и на ней распласталась широкополая шляпа. В гробу что-то находилось. Такое из себя храпящее. Оно что-то почуяло и прервало храп. Над гробом поднялся… череп. С блестящими глазами, в которых отражался свет фонарика.

– Убери свет, – сказал череп человеческим голосом.

Это был не совсем череп. Это была совсем лысая голова художника Славского.

– Здравствуйте, – вежливо сказал Алешка.

– Ты кто? Чего надо? Свет убери.

– Лежите, лежите, – сказал Алешка. – Не беспокойтесь. Скоро за вами придут.

Пришли. Но совсем не те… За спиной Алешки щелкнул выключатель. Стало светло – гробы от радости засветились гладко строганными досками. И лысина Славского обрадовалась яркому свету – заиграла веселыми зайчиками.

Алешка обернулся: в дверях стоял бесподобный Виталик. За ним не то что не было видно двери – за ним полстены не угадать. Никакой щелочки, чтобы улизнуть. Но – самое интересное – на Алешку ноль внимания. Комару и то большая честь.

– Это… – Виталик ворочал челюстью с трудом. – Там… это… все готово – велели сказать. Машину я подогнал. Ехайте.

– А картины? – Славский, вылезая из гроба, нахлобучил на лысину шляпу.

– Он сказал: потом. Никуда не денутся. А за вами уже идут. По старым делам.

Славский вытащил из гроба сумку, перекинул ее через плечо и сказал:

– Я готов.

– Ну и ехайте.

– А этого шплинта, – Славский кивнул в Алешкину сторону, – придержи здесь. До утра хотя бы.

– Никуда не денется. Я его в гроб заколочу.

– А вот и нет! – сказал Алешка. – На себя посмотри.

Как ни странно, сработало. Виталик начал тупо оглядывать свой пивной живот. Однако Лешку из вида не упустил. Посторонился, пропуская Славского, и снова непробиваемо загородил дверь.

– Слышь, шплинт, садись вон тама, а я вот тута.

– Так и будем сидеть?

– Так и будем. Как сказано.

– И сколько?

– Сколько надо. – Он запер дверь. – Сиди и молчи.

Сидеть и молчать для Алешки хуже овсянки на завтрак. Но он нашел себе дело: стал думать о том, как бы удрать отсюда, из этой гробовой мастерской, с минимальными потерями. И успеть предупредить папу о том, что смылся Славский. Алешка не сомневался: кража в музее сделана его руками.

Пока Алешка думал, Виталик задремал. Он спал, закрыв глаза, но распахнув рот. И Алешка надумал…

Он поставил локти на колени, уложил подбородок в ладошки и уставился взглядом в дремлющего Виталика. Наконец тот вскинул голову и недовольно спросил:

– Чего вылупился?

– Больно надо, – сказал Алешка.

– Не ври! По глазам вижу.

Ну тут уж Виталик хватил. Когда Алешка врет, это сплошная голубоглазая безмятежность и невинное хлопанье ресниц.

– Я не вру. Так просто смотрю.

– И чего увидел? – Виталик рьяно зевнул во всю свою золотую пасть.

– Муха вам в рот залетела. Когда вы спали.

– Ну?

– И не вылетела. Там осталась.

– Ну? – Виталик, конечно, не догадывался, что его ждет.

– Она, наверное, вниз опустилась. Туда. – Алешка показал пальцем на его выпуклый живот.

– Так ей и надо, – ухмыльнулся Виталик. – Сдохнет.

Алешка пожал плечами:

– Может, сдохнет. А может, детей выведет. Жратвы им там много, тепло…

– Ты что несешь, шплинт? – Похоже, глупый Виталик встревожился.

– Нам в школе один врач рассказывал. Про такой случай. Потом они у этого дядьки из носа вылетали. Он чуть с ума не сошел. Даже на работу перестал ходить. – Алешку понесло: врать так врать. – Хотите, послушаю?

Виталик ошалело кивнул. Алешка приложил ухо к его брюху и долго молчал. Потом сказал:

– Не дышите.

– Ну, чего там?

– Жужжит. Наверное, гнездо вьет.

– А чего делать-то?

Алешка подумал.

– Ее утопить надо. Выпейте побольше воды. Она захлебнется.

– Сам воду пей. – Виталик вскочил, отпер дверь. – Сиди тихо. Я за пивом схожу.

– Побольше берите, – посоветовал Алешка. – Вдруг она водоплавающая.

– Сам знаю! Будет он мне советовать!

Виталик захлопнул и запер дверь. Хорошо иметь дело с дураками.

Когда мне Алешка об этом рассказывал, я еще вот о чем подумал. Музей закрывался в пять часов вечера, а пивные ларьки работают до десяти. Что-то тут неправильно. Конечно, я не думаю, что в музей пойдет кто-то на ночь глядя. Но, наверное, не совсем здорово, когда вечером люди ходят за пивом.

Но больше всего я думал о том, как наш отважный Алешка остался один в этом страшном сарае, полном до самой крыши свеженькими гробами.

– Страшно было? – спросил я.

– Не очень.

– Почему?

– Потому что, – ответил он просто, – я жуликов не люблю.

Наверное, это у него от папы. Ведь папе, наверное, тоже бывало страшно. Но он тоже жуликов не любит…

…Алешка обошел сарай, не поленился и не побоялся заглянуть зачем-то в каждый гроб, хмыкнул, усмехнулся, покрутил пальцем у виска и пробормотал: «Улетно!» На всякий случай подергал двери, посмотрел на окошко – узенькое, под потолком, забранное ржавой решеткой: даже худенькая кошка не пролезет. Одна надежда на муху и пиво.

Вскоре вернулся озабоченный Виталик, поставил на пол пакеты с баллонами пива. Запер дверь, уселся.

– Будешь? – спросил он Алешку, свинчивая пробку с горлышка. Видно, по дороге уже успел хлебнуть.

– Я пиво не пью, – вежливо отказался Алешка.

– А что ты пьешь? Колу?

– Шампанское.

Виталик весело заржал.

– Клево! А ты ничего пацан. – Тут он вспомнил про муху: – Послушай-ка, жужжит?

Алешка послушал:

– Жужжит. Весело.

– А ты не врешь?

– Ну сами послушайте, если не верите.

Виталик попробовал: не получилось. Да и вряд ли кому-нибудь это удалось – послушать своим ухом свое брюхо.