Вратарь и море - Мария Парр

И я сделал это. «К Элизе», которая при первом чтении нот показалась мне непреодолимой, постепенно превратилась в музыку.

Рогнстада мои внезапные успехи повергли в шок в хорошем смысле слова. Он ведь не догадывался, что меня подстегивает голый страх. Иногда, сидя за пианино, я так истово мечтал о барабанах, что в голове все начинало бить и стучать, но я сжимал зубы и заставлял пальцы вышагивать по клавишам, только нужным. Я должен был выучить «К Элизе» так, чтобы сыграть с закрытыми глазами и на автомате, если форточка в мозгах захлопнется. Другого способа пережить концерт я не знал: Биргитта и ее родители должны увидеть, что я способен не только плоты сколачивать и рыбу потрошить.

Каждый день после обеда я сажал себя за пианино, в то время как дед уходил в лодочный сарай, а Лена у сеновала сражалась с мячом и сломанной рукой. Мне было видно ее в окно. Иногда она только чеканила, а иногда шла к деду в сарай за поплавками для сети и раскладывала их по полю. Прочерчивала линию для удара от ворот. Ставила на нее мяч. Прицеливалась и выбивала его долгим вратарским ударом в сторону поплавков.

Так мы провели весь ноябрь и половину декабря: дед в лодочном сарае, Лена на поле, я за пианино.

К концерту я шпарил «К Элизе», вообще не заглядывая в ноты. Дед починил и выправил все до одной сети. А Лена все чаще уверенно попадала мячом в тот поплавок, куда нацелилась. Рекорд в чеканке у нее тоже был сумасшедший – тысяча восемнадцать. Удивительно, но она никому им не хвасталась, даже мальчишкам в классе. О футболе она больше не говорила вообще.

– Я приду тебя слушать, – сказала Лена накануне концерта, всунув голову в наше окно. – И буду хлопать, даже если ты вдруг все переврешь.

– Я не перевру, – сказал я.

– Конечно, но вдруг. Тебе надо вымучить целую «Элизу».

Она все равно будет стучать гипсом по спинке стула и свистеть, пообещала Лена. А кроме того, наслаждаться тем, как мы, выступающие, нервничаем, особенно Кай-Томми.

– Хотя… Мне даже почти хочется, чтобы он выступил хорошо.

– What?^[18] – выпалил я, потому что ни разу прежде не слышал от Лены ни одного доброго слова о Кае-Томми. И с радостью бы никогда и не услышал, если честно.

– Не, ну просто… Ивар несправедлив, – пробормотала Лена.

Я думал, она опять начнет жаловаться на свою вратарскую жизнь, а вместо этого Лена рассказала, что, оказывается, на тренировках больше всех достается Каю-Томми.

– Хотя они все одинаково плохо играют. Ну, может, Андреас чуть получше, он поле хорошо видит…

Больше она ничего не сказала. Как будто забылась на минуту, а потом спохватилась.

– Ты рад, что скоро Рождество? – спросила она, упершись подбородком в подоконник.

– Мм, – протянул я. – А ты?

– Да! Биргитта небось в свою Голландию поедет?

Я кивнул. С чего вдруг Лена об этом спрашивает? Она этому радуется? Во всяком случае, улыбается.

– В этом году мы на колядках побьем наш старый рекорд по конфетам. Слово даю, Трилле.

И она вытянула голову из моего окна, не сказав «пока».

Я снова заиграл «К Элизе», наплевав на заверения Магнуса, что его положат в психушку, если он еще хоть раз услышит эту пьесу. Краем глаза я видел, как Лена идет по заиндевелому полю в свете низкого декабрьского солнца. У сарая они встретились с дедом. Интересно, о чем они там говорят? Теперь вдвоем пошли на мол.

И мне так захотелось к ним! Прямо кошки на душе заскребли. Но я уже пообещал Биргитте, что приду вечером в Холмы позаниматься с ней норвежским перед контрольной.