Все явное становиться тайным - Андрей Трушкин

С Натахой мы, считай, дружим с детского сада. Обитаем мы в одном районе, в соседних домах. И, хотя многие девчонки, которые были со мной в детсаду, живут тут же, ходим мы почему-то с Натахой.

Насчет «ходим» прошу понять меня правильно — мы не из тех «кисонек» и «заинек», что через каждые две секунды чмокают друг дружку и держатся за руки. Мы эти вещи ненавидим побольше, чем ребята. Просто за долгие годы мы, что называется, притерлись — мне легко с Натахой, а ей, наверное, со мной.

Хотя справедливости ради нужно признать, что более разных людей, чем мы с Натахой, еще поискать. Начать хотя бы с того, что она — шатенка с великолепными, от природы вьющимися волосами. Мои же жалкие водоросли начинают выглядеть на четверочку только в том случае, если их мыть по два раза в день и накручивать на термобигуди или терзать щипцами.

Господи — господи-и, и за что нам, девчонкам, такое наказание? Смотрю я на своего старшего брата, Костика, и удивляюсь. Он утром вскочил, щетину свою бритвой поскреб, джинсы свитер кроссовки натянул и — готов, хоть в институт, хоть на дискотеку. Мне же — встань, обруч покрути (иначе фигура уплывет и — не догонишь!), вечерний крем удали, гигиенической помадой губы накрась, брови подровняй, прическу уложи, блузку погладь, туфли почисть… И это все помимо обязательных процедур типа чистки зубов и низкокалорийного завтрака…

Ой, куда это я уехала? Я же про Натаху рассказывала… Ну вот, в общем, Натаха — шатенка, а я — русая. У нее фигура чуть ли не «девяносто-шестьдесят-девяносто», а я, если буду лопать эклеры и каши, — первый кандидат в разряд «пухленьких». У Натахи глаза карие, «каурые», как любит издеваться Костик, а у меня — серенькие, правда иногда, при должном освещении, кажутся зеленоватыми. Я — чуть ниже среднего роста, но Натаха рядом со мной — просто Эйфелева башня, такая же стройная, высокая и красивая. У нее нос прямой, лицо миндалевидной формы. У меня «морда лица», как язвит Костик, почти круглая, а нос… так себе нос — ничего выдающегося.

Естественно, что половина ребят из старших классов влюблены в Натаху. Но, за что я ее уважаю, она никогда, ни-ког-да ни с кем не заигрывала, ни по кому не сохла и ни на какую вечеринку не ходила, если туда не приглашали и меня.

Натаха — внешне человек рассудительный, а я — взбалмошный (хотя на самом деле — все наоборот, это она так маскируется). Поэтому, когда я отпрашиваюсь на дискотеку или на концерт, мама первым делом интересуется: «А Наташа пойдет?» Это она, значит, уверена, что если Натаха со мной, то я ни в какую историю не попаду. Это, конечно, правильно, хотя слышать такие вещи иногда, честно говоря, бывает обидно.

Потом Натаха — четверочница, а я — троечница. Даже не знаю — переведут ли меня через год в десятый класс. Или в хабзайку («пэтэуху» по-нашему) сошлют…

Вот такие мы, ежики, разные звери.

Костик говорит, что мы, кроме всего прочего, редкий феномен, поскольку, по. его мнению, дружбы между девчонками не бывает и «быть не может по определению». Не знаю, какое определение он имеет в виду, но я Натаху считаю другом и, думаю, она меня — тоже.

Чуть не забыла рассказать, как я стала Ямахой, а Наташка — Янатахой.

Один раз к нам на дискотеку пришли ребята из соседней школы. Подошли познакомиться. Вообще-то меня Машей зовут, но меня вдруг потянуло пошутить. Ну я и брякнула:

— Я — Маха, а это — Натаха.

Но те ребята почему-то поняли, что это — кличка моя, по одной знаменитой японской фирме. Так я с тех пор и стала Ямахой, а Наташка — Янатахой…