Дорога уходит в даль... В рассветный час. Весна - Александра Бруштейн

– Конечно, очень неприлично безобразничать на празднике, правда? – продолжает Матвей и корчит очень смешную строгую гримасу, словно передразнивает какое-то начальство. – Но стерпеть безропотно, без скандала арест наших товарищей мы тоже не могли. И вот, представьте себе, актовый зал Петербургского университета. Торжественная обстановка – высшее начальство, приглашенные – представители власти и светила науки! Ректор наш, профессор Сергеевич, – человек почтенного возраста, но никем из честных людей не уважаемый, как крайний правый! – поднимается на кафедру для доклада, бледный и взволнованный (знает кошка, чье мясо съела!). Секунда сосредоточенной тишины. Сергеевич раскрывает рот, чтобы заговорить. И вдруг буря свистков, криков: «Долой Сергеевича! Вон Сергеевича!» Это студенты начали свой концерт. Шум, рев, крики! Сергеевич на кафедре все еще пытается заговорить, да где там. Видно только, как он раскрывает и закрывает рот, ни одного слова не слышно.

А мы стараемся: свистим, орем. В общем, как говорится, бушевали – не гуляли… Поработали, можно сказать, на славу. Чу́дно-чу́дно-чу́дно! Весь синклит гостей – начальство, профессора – в полном смятении покидает актовый зал. Праздник испорчен, торжественный акт сорван… И вся толпа студентов с революционными песнями выходит из университета на улицу… Хорошо! Умирать не надо! Вот тут, – и Матвей с огорчением почесывает затылок, – на улице пошла уж музыка не та: веселого стало меньше. Петербургский университет находится, понимаете, на Васильевском острове. Острова – они ведь со всех сторон окружены водой. Это не я выдумал, это география уверяет… Для того чтобы попасть в город, существует несколько мостов и пешеходный переход по замерзшей Неве. Ну и, конечно, у каждого моста и у перехода студентов предупредительно встретили казачьи нагайки и «селедки» городовых. Побито нас тут было немало. Многих арестовали, развезли по тюрьмам и арестным домам…

Вот тогда был арестован и Матвей. Его исключили из Петербургского университета и выслали на родину, в наш город, под надзор полиции. Матвей не унывал, хотя положение его было очень тяжелое. Он много читал, давал уроки, помогал отцу с матерью. Охотно проводил время с нами, ребятами, пел с нами злободневные песни, которых много появилось тогда среди студентов. В особенности пародийный гимн «Бейте!», обращенный к усмирителям с нагайками и «селедками», – подражание некрасовскому «Сейте разумное, доброе, вечное!».

Бейте разумное, доброе, вечное!

Бейте! Спасибо воздаст вам сердечное

Очень скоро русский народ!

Бейте вы бедного,

Бейте богатого,

Бейте вы правого

И виноватого, –

Бог на том свете

Всех разберет!

Бейте нагайками,

Бейте «селедками»,

Станут все умными,

Станут все кроткими,

Скоро спасибо

Воздаст вам народ!

Только минувшей осенью Матвея приняли в Киевский университет. И он уехал в Киев. Очень радовались мы за нашего Матвея.

– Ох, разбойник! – говорил папа, прощаясь с уезжавшим Матвеем. – Постарайся хоть в Киеве усидеть на месте!

– Ох, Яков Ефимович! – ответил ему в тон Матвей, блестя глазами. – Умный вы, хороший человек, а не понимаете: как удержаться, когда вокруг бушует буря? А ведь бури-то, ей-богу, не я выдумал!

– Но ты их любишь! Ты сам ищешь их, беспутная голова!

– Это вы должны понимать, Яков Ефимович. Вы сами драчливый человек!

Нынешней зимой студенческие беспорядки и волнения вспыхнули необыкновенно сильно, охватили сразу несколько университетов и шли, нарастая и усиливаясь.

Как всегда, когда в стране происходят большие события, к нам в дом приходят вечером всякие люди – поговорить, расспросить, не слыхали ли мы чего, рассказать о том, что им самим удалось услыхать. Ведь мы живем в провинции, в нашем городе нет высшего учебного заведения, мы далеко от столицы и университетских городов. Даже из газет узнаем мы лишь немногое: на газетах – намордник царской цензуры. До нас доходят только слухи, обрывки слухов. Кто-то кому-то о чем-то рассказал, кто-то кому-то о чем-то написал в письме… Люди на все лады перебирают и тасуют эти скудные сведения, стараясь докопаться до правды.

Одним из первых приходит к нам всегда в такие дни доктор Финн, папин товарищ по Военно-медицинской академии. Папа говорит о нем, что Финн переживает все события «вопрошающе»: у него нет своих готовых представлений о том, что происходит, своих решений или предложений, – у него есть только вопросы: почему такое? зачем это? чем это может кончиться?

Конечно, и сейчас приходит вместе с другими доктор Финн. Мрачный, как факельщик из погребальной процессии.

– Там неспокойно! – зловеще гудит он. – Там очень неспокойно… Почему?

– Перестань, Финн! – сердится папа. – Пей чай. Не ухай как сова!

– Хорошо. Я буду пить чай… Спасибо, Елена Семеновна… Но там все-таки очень неспокойно…

Папа пристально вглядывается в доктора Финна:

– Знаешь, Финн, ты не простая сова. Ты такая сова, которую обучили арифметике, таблице умножения. И ты ухаешь: «Дважды два – четыре, студенческие беспорядки – это очень неспокойно». Ты бы что-нибудь новое сказал!

– Откуда мне знать новое? – обижается доктор Финн. – Что я – гадалка? Я знаю только то, что везде студенческие беспорядки. И это очень грозно!

– Трижды три – девять, – машет на него рукой папа.

– Нет, ты мне ответь! – наседает на папу доктор Финн. – Ведь мы с тобой учились когда-то в том же Петербурге! И студенческих беспорядков не было когда-то. Почему?

– Вот именно потому, что это было когда-то! – возражает папа. – И кстати сказать, они бывали и тогда, только гораздо реже и слабее. Тогда университеты имели свое самоуправление, свою автономию – куцую, но имели. Внутренние университетские дела решались в самом университете…

– А теперь не так?

– Не так, Финн. Не так… Теперь автономию упразднили. Вместо нее ввели «Временные правила» министра Боголепова. И по этим «Временным правилам» все университетские дела решают жандармерия с охранкой. Полиция и казаки имеют право врываться в любой университет, арестовывать студентов… В наше с тобой время до этого еще не додумались. Помнишь, Финн, как сам Трепов – всесильный Трепов – приказал жандармам занять нашу академию, а наш старик, профессор Грубер, не впустил их в академию. Помнишь?

– Еще бы я не помнил! Я стоял совсем близко, видел, как в академию вошел треповский полковник – так себе мужчина, просто горсть соплей в мундире, – и говорит: «Генерал Трепов приказал мне занять здание академии отрядом жандармов…»

– Да! – подхватывает папа. – А к полковнику вышел наш Грубер, весь в орденах…

– А их таки хватало у него, этих орденов!

– …и Грубер сказал на своем ломаном русско-чешсконемецком языке: «Гэнэраль Трэпов вам приказаль? А я, гэнэраль Грубер, запрещаль!» Помнишь, Финн?