Три кило веселья - Валерий Гусев

– Добрый вечер, – приветливо поздоровался Алешка со Степиком.

– Привет, – ответил майор Степик. Будущий подполковник.

Дома Алешка едва дождался, когда придет папа. И сразу ему завопил:

– Мы твоего агента обратно внедрили!

…Ну и попало же нам! Наверное, и Степику тоже. Потому что они с Алешкой действовали, оказывается, сговорившись.

Адмирал азартно работал над своей книгой.

– Мне так интересно стало жить! – говорил он нам, и хохолок на его макушке дрожал от восторга. – Я будто вновь оказался в тех далеких годах. Среди боевых друзей.

И позвал нас послушать очередную главу.

– Я целиком доверяю вашему вкусу, – сказал он. – А эти кадеты из гимназии очень уж шумные. И слушают только себя.

Мы выпросили у мамы денег на конфеты и пошли.

– Конфеты по дороге не съешьте, – напутствовала нас мама.

– Не успеем, – сказал Алешка. – Тут рядом.

Адмирал встретил нас на пороге как настоящий писатель: в одной руке авторучка, в другой исписанный листок бумаги. И следы пасты на кончике носа.

Глаза у него блестели из-под бровей, хохолок стоял дыбом.

– Вдохновение напало, – сказал Алешка. – Вам надо стихи писать.

– Лучше чаю попьем, – ответил адмирал, – а я вам последнюю главу прочитаю.

Мы пили чай и слушали адмирала. Глава была о морских боях, о сложных операциях, об отважных бойцах и мудрых командирах. Только уж больно просто у адмирала получалось, за далью лет, наверное. «Заметили противника, подобрались, окружили, открыли шквальный огонь, пошли врукопашную, немец не выдержал, побежал. Ура!»

Я так и сказал адмиралу. Он призадумался, боевой огонек в его глазах чуть поубавился.

– А ведь ты прав, Дмитрий Сергеевич. Ведь война – это не только: «Ура! Вперед! Победа!» А война – это горе, боль, смерть. Война – это что-то непоправимое. Годы пройдут, столетия, а горький след ее навсегда останется.

– У вас, Егор Иванович, – вставил и Алешка, – так все получилось, потому что для детей пишете. Вы нас огорчать не хотите. Лучше пишите как для взрослых. Тогда и мы лучше поймем.

Адмирал с уважением взглянул на Алешку. Будто поразился его мудрости. Я-то уже к этому привык. Я знаю: иногда Алешка такую мысль выдаст, что даже папа в затылке почешет. А мама на него, на Алешку, с испугом взглянет: неужели это мой сын такой умный? Даже не верится.

Правда, он тут же такое может отмочить! Один раз при чужих людях хвастливо ляпнул:

– А у нашей мамы та-а-кие длинные ресницы. Как у коровы.

Но тут он, конечно, был прав. И адмирал обещал все переделать. А пока мы стали смотреть его фронтовые фотографии. Их было всего три. Егорке вручают орден. Егорка поднимает на большом корабле флаг. Егорка с чемоданчиком в руке, в морской форме, сходит по трапу на берег, а над бортом корабля торчат головы матросов, и все машут Егорке бескозырками.

– Это меня провожают в Нахимовское училище, – грустно пояснил адмирал. – Трудно было расставаться с боевыми товарищами. Но война кончилась, надо было учиться дальше… После училища я окончил мореходку и сам стал капитаном. Пошла моя мирная, но трудная морская служба… Что призадумались? Пейте чай-то, остынет. А потом мы кортик погладим.

Но не пришлось кортик погладить.

Адмирал распахнул шкаф и как-то странно сказал:

– И куда я его дел?

Кортика в шкафу не было. Обычно он висел сбоку от мундира. А сейчас и мундира не было…

У адмирала подкосились ноги. Я едва успел подставить ему стул.

– Куда же оно все делось? – растерянно пробормотал он. – Вот память…

Время от времени адмирал снимал ордена и медали, укладывал их в коробочки и запирал в письменный стол. А потом наставало время очередного приглашения на какие-нибудь торжества, и адмирал снова «снаряжал» свой китель. Но это был явно не тот случай.

– Дим, – тем не менее с надеждой попросил он, – посмотри в столе. Верхний ящик. Я их, наверное, туда убрал. А потом взял и забыл…

В верхнем ящике было полно коробочек, но ни одной медали. И кортика там тоже не было.

И тут меня осенило страшное – я подскочил к окну, где на подоконнике стояла в стеклянном ящике-«аквариуме» модель «Грозного». Когда к ней подбиралось солнце, адмирал набрасывал на «аквариум» салфетку, чтобы модель не выцветала от яркого света.

Я сорвал салфетку… «Аквариум» стоял на месте. Пустой. Не было в нем «Грозного». И морского бинокля на стене не было, один штурвал остался да фотография веселого юнги в бескозырке.

Адмирал побледнел и откинулся на спинку стула. Алешка помчался на кухню за валокордином, а я набрал папин номер.

– Пап, – сказал я. – Нашего адмирала ограбили. Да. Все ордена и медали. И кортик. И даже модель корабля. И бинокль.

– Так, – сказал папа. – Ничего не трогать. Я сейчас свяжусь с районом, они вышлют опергруппу. Посмотри, не вызвать ли адмиралу «Скорую»? Впрочем, я привезу врача. – И еще раз повторил: – Ничего не трогать!

Алешка напоил адмирала лекарством и уверенно сказал:

– Еще не вечер. Наш папа и не такие дела раскрывал. Он все найдет, все вам вернет, а жуликам надает так, что они и в тюрьме будут помнить.

Как ни странно, это утешение помогло адмиралу. В глазах его появилась надежда.