Гений дзюдо - Борис Дорианович Минаев

Это было, конечно, обидно.

Тетя Катя погладила меня по голове и стала торопливо спрашивать, что я люблю есть, что я люблю пить, какие вообще у меня привычки, и при этом непрерывно смеялась.

– Да все я люблю, – мрачно сказал я. – Вы, тетя Катя, должны уже не обо мне думать. А вот о нем, о Мишке.

Тут тетя Катя опять весело засмеялась и заявила, что ей хоть один, хоть трое, хоть пятеро, хоть десятеро – это все равно, она всех может накормить и за всеми присмотреть.

– Почему трое? – подозрительно спросил я. – Тут только мы с Мишкой. А третий-то кто?

– А Славик как же? – обиделась тетя Катя. – Он же с нами будет жить.

Про Славика-то я и забыл! Это был сын тети Кати, которому в то далекое время исполнилось, наверное, лет пять.

Тут я насупился и ушел в свою комнату.

А когда туда зашла мама и решила узнать, что происходит, я мрачно заявил, что жить целое лето с тетей Катей, Славиком, Мишкой и еще там с кем-то, с кем мама решила меня оставить на даче, я не хочу.

На что мама, в свою очередь, мне заявила, что жить летом в Москве я тоже не буду, и что меня могут отправить, например, в пионерский лагерь, если я настаиваю.

– Мишке летом нужно жить на даче. А ты как хочешь. Это уж каково будет твое желание, – спокойно заявила мама.

– А ты-то часто на дачу будешь приезжать? – спросил я после некоторой паузы.

– Часто, – улыбнулась мама. – Каждый день.

* * *

Дача в то лето у нас была, надо отметить, совершенно необычная – государственная. На такой даче мы жили в первый и последний раз в жизни.

Обычно мы «снимали у хозяев», и хозяева жили с нами по соседству, в том же доме, поэтому туда было нельзя, сюда нельзя, сиди целый день на одном месте, вот тебе и вся дача.

А тут в нашем распоряжении оказался целый двухэтажный заброшенный дом, да еще огромный заросший участок, на котором пару лет никто ничего не пропалывал, не собирал и вообще за порядком не смотрел, как сказала тетя Катя.

На участке этом ничего не росло, кроме огромной зеленой редьки, которая была необычайно вкусна, да еще кривых вишенных деревьев и дикой крапивы высотой с меня.

– Ну это ж надо, такую землю бросить! – возмущалась тетя Катя. – Тут же и огород был, и теплицы, и сад. И дом какой был крепкий, а сейчас что – одно гнилье…

Меня, в отличие от тети Кати, ничего тут особо не возмущало.

Мне все, наоборот, очень нравилось, а самое главное, нравился здешний простор. И вообще все устройство нашей жизни.

Тетя Катя в основном воевала со Славиком, который и меня безуспешно пытался втянуть в свои каверзы. Он постоянно пытался что-нибудь поджечь.

Мишка сидел в манеже и грыз игрушки. Больше его ничего в жизни пока не интересовало.

Меня же интересовали разные окрестности, которые Славику, слава богу, были пока еще недоступны.

Я садился на велосипед и уезжал на целый час. Иногда ехал в ближний лес. Среди редких сосенок петляли тропинки. Долго ездить в лесу один я боялся, потому что не хотел встретить какого-нибудь маньяка, которыми меня пугала тетя Катя. Поэтому я бросал велосипед возле дороги и долго, бесцельно и бездумно лежал на спине.

* * *

В лес я заезжал по дороге в магазин.

В сельском магазине я покупал батон хлеба, бидон молока или иногда еще бутылку подсолнечного масла – а больше в нем и нечего было покупать, кроме дешевых конфет, спичек, соли и керосина.

Иногда приходилось стоять целую очередь и слушать, что говорят взрослые люди.

Мужики и деды обычно курили молча, а женщины болтали всякую чушь.

– А масло опять на пять копеек подорожало!

– Безобразие какое! И главное – какое масло? Один осадок.

– И хлеб, говорят, подорожает с Нового года.

– Иди ты!

– Вот тебе и иди ты. Точно подорожает. И молоко, и сахар.

– А Марьевых ограбили. В дом ночью залезли и все унесли.

Тут я начинал слушать более внимательно, потому что единственной вещью, отравлявшей мне это свободное и просторное лето, был страх.

Я все время боялся, что нас тоже ограбят, залезут ночью в дом. Да еще и зарежут, если хочешь.

Тетя Катя запирала дом на здоровенный засов – вечером, перед сном, после мытья ног.

Но я долго не мог заснуть, потому что было еще светло, и напряженно думал. Думал я вот о чем. Мы все вместе с тетей Катей, Мишкой и Славиком занимали в доме две комнаты на втором этаже. А всего комнат в доме было столько, что я даже не мог их сосчитать. Я лежал и думал о том, что воры могут неслышно и незаметно залезть в окно первого этажа.

Первый этаж мы сразу решили не занимать, потому что там было совсем уж грязно и все разломано.

– Бомжи жили! – сказала мама. – Люди такие, бездомные, – объяснила она мне. – Они тут зимой грелись, спасибо, весь дом не сожгли. Видишь, тут вот они спали, на этом тюфяке. Господи, гадость какая, – сказала мама и закрыла за собой дверь.

Больше эту дверь она никогда не открывала, хотя и грозилась целое лето вымыть весь дом, навести везде порядок. Но времени у нее на это не было. По будням она приезжала поздно, а то и совсем не приезжала: оставалась в Москве, несмотря на данное мне обещание. Оставаться в Москве мама не любила, потому что волновалась за Мишку и немножко за меня. Но и другого выхода у нее не было – началась срочная работа.

– Ну что же я, ночной электричкой поеду? – сокрушалась она.

Если мама приезжала нормально, часиков в семь или восемь, я уже, конечно, ничего не боялся. Я послушно ужинал, ходил вместе с ней по участку и по нашей улице и даже сопровождал ее в длинный поход за козьим молоком.

В поход нужно было идти на другой конец улицы, по пыльной дороге, в скучном и сумеречном деревенском воздухе. Потом нужно было долго и нудно сидеть на завалинке, ждать, пока козу подоят и вынесут банку противного