Чудаки и зануды - Ульф Старк

— Не сердитесь, — улыбнулась я. — Всё уладится, вот увидите.

Я чувствовала себя взрослой, утешающей маленького ребёнка.

— Могу подтвердить, она девочка, — вдруг громко сказал Исак.

Все обернулись. А он покраснел как рак, словно сболтнул лишнее.

— Девчонка! — простонала Катти. — А-то я в неё влюбилась!

Тут даже Трясогузка не сдержала улыбки.

— До встречи! — крикнула она мне вдогонку.

Я так устала, что едва не свалилась с велосипеда, когда съезжала на дорожку к дому. Сказывалась бессонная ночь. Мне казалось, я не спала целую неделю. Но теперь вся эта свистопляска позади. Теперь я стану примерной тихоней, на которую никто и внимания не обратит, которую все оставят наконец в покое, и единственной моей странностью останется лишь моё имя — Симона. Я буду примерно сидеть на уроках, правильно отвечать почти на все вопросы, и никто меня больше ни в чём не обвинит. Курение тайком и шайка из сарая останутся в прошлом. Может, иногда я буду ходить с Исаком в кино, сжимать в темноте его руку и чувствовать его прохладные губы.

Ничего из этого не выйдет!

— Рррр! — послышалось вдруг где-то под ногами.

Я едва не упала, споткнувшись о что-то большое и лохматое, растянувшееся у нас на крыльце. Чудовище бросилось на меня. Косматая грязная зверюга упёрлась лапами мне в грудь, повалила в жужжащую пчёлами клумбу, тыкалась вонючей мордой мне в лицо, шершавым языком слизывала тушь и помаду, а в довершение всего повернулась и шлёпнула меня по уху блохастым хвостом.

— Килрой! — завопила я. — Неужели это ты, гадкий помоечник! По каким свалкам ты скитался, что так воняешь?

Пёс не отвечал. Я глазам своим не верила. Как же он прожил целую неделю? Где добывал еду? Где спал холодными, промозглыми, страшными ночами? И всё-таки это был он, пусть и мало что осталось от его прежде снежно-белой блестящей шерсти и лёгкой элегантной походки.

Я каталась с ним по траве, зарывала руки в грязную свалявшуюся шерсть, а пёс тявкал, рычал и вилял хвостом от радости и гордости, что отыскал-таки нас в Чоттахейти. Потом мы ворвались в дом.

— Мама! Ингве! Дедушка! Килрой вернулся! — заорала я.

Все окружили собаку, ощупывали живот, лапы, спину — всё ли цело. Мы попытались осмотреть его горло — нет ли нарывов. Но обнаружили один-единственный изъян — царапину на левом ухе.

— Ты что, дрался, кровожадная псина? — спросила я.

— Bay! — пристыжённо тявкнул он.

— Надо его вымыть. Больно воняет, — сказал Ингве.

Я отвела Килроя в ванную, вымыла шампунем, сполоснула под душем, вытерла полотенцем. А потом долго расчёсывала, пока шерсть не заблестела, как раньше. Пёс только постанывал от удовольствия.

Слопав жаркое, приготовленное нам на обед, и закусив сосисками, ливерным паштетом, салями и фисташковым мороженым с шоколадным соусом, Килрой удовлетворённо рыгнул, и глаза его стали сами собой закрываться. Он широко зевнул. Видно, устал не меньше моего.

Мы устроились на кровати из красного дерева. Я слышала, как дедушка внизу разъезжал по кухне в инвалидном кресле, давал указания маме и Ингве, звонил по телефону и приглашал на завтра гостей, а мы с Килроем шептались обо всём, что стряслось за минувшую неделю.

Я уснула, уткнувшись носом в его мягкую тёплую шерсть. Но и сквозь сон слышала певучий дедушкин голос.