Дагги-Тиц - Владислав Крапивин

Конь шагал грациозно и послушно, понимая, что нельзя обидеть маленькую хозяйку никаким капризом. А она улыбалась, поглядывая на замерших у обочины прохожих. Потом униформист подхватил девочку и поставил на седло. Другой бросил ей плоские красно-золотистые кольца. И она, встав на цыпочки, принялась подкидывать их высоко над головой. Целый десяток — и не уронила ни одного!..

Лодька очнулся от крепкого хлопка.

— Ты чего! — ощерился он на ухмыляющегося Борьку.

— Загляделся, ага?

— Ничего я не загляделся!

— Загляделся! Даже прозевал, какого цвета кобыла!

— Сам ты кобыла!

— Она же белая! — И Борька снова хлопнул его по плечу: — Забыл примету? Белая лошадь — горе не мое!

Лодька мотнул плечом. Неужели Борька помнит приметы, в которые верили в первом классе? А если помнит… тогда зачем он так? Досадно было вдвойне, потому что стояли они рядом с домом, где пять лет назад Лодька познакомился с Юриком. С тем, который в тот день сказал: «Что ты. На друга разве передают?»

Защищая эту память — о детстве и о Юрике, — Лодька хотел выругать Борьку и сказать «Ты что, до сих пор веришь в эту чепуху?» Но сказал вдруг тихо и сумрачно:

— На друга разве передают?

— Да ты чего? — Борька слегка растерялся. — Это же шутка…

— Ладно, пошли… Шествие уже удалялось, коня не было видно, только над головами артистов еще взлетали красно-золотистые кольца…

Потом они купили билеты на «Детей капитана Гранта» — фильм, который можно смотреть бесконечное число раз. Хотя бы из-за музыки и песен. Правда, здесь у Лодьки и Борьки вкусы расходились. Борьке больше нравилась песенка про капитана, которую поет Черкасов. Лодьке она нравилась тоже, но другая — «А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!» — гораздо больше. Борька же утверждал, что Роберт Грант в фильме поет про веселый ветер не своим голосом, а голосом примерной девчонки-отличницы. Лодька так не считал. Когда он слышал вступление музыки и начальные слова, когда видел, как Роберт взбирается по вантам к верхушке мачты, у него под сердцем начинали дрожать стеклянные шарики-слезинки…

Бывало, что Лодька и Борька из-за этой песни спорили, но сегодня не стали. Сколько можно про одно и то же! И когда пошли те самые кадры, Борька стал тихо посапывать, а Лодька забыл про него и как бы перенесся внутрь экрана. Стал представлять, что это не юный Грант, а он, Лодька, взбирается на мачту «Дункана». И не один, а с Юриком. «Братья-матросики», — как сказал в тот давний день Юрик. Они — маленькие, легкие, как та девочка на серебристом коне (Лодька застеснялся этого сравнения, но отбрасывать его не стал) — стремятся вверх, а веселые ветер из песни треплет галстуки матросок…

Песня о лодке и собаке

В конце сентября у Борьки был день рождения. Лодьке-то еще в феврале стукнуло тринадцать, а Борьке только сейчас. В первый класс он пошел, когда ему до «настоящего школьного возраста» не хватало месяца, и теперь он повторял, что остаться на второй год имел полное право, потому что обязан был сделаться первоклассником не в сорок четвертом, а в сорок пятом году.

Софья Моисеевна замахивалась на него полотенцем и говорила, что лодырь он всегда лодырь, в любом возрасте и классе. Но все же подарила ему лаково-красную шариковую ручку. Борька ее целый месяц выпрашивал. Такие ручки недавно появились в канцелярском отделе магазина «Когиз», стоили тридцать рублей, и на них сразу возникла бешеная мода. Это несмотря на то, что писать ими в школьных тетрадях категорически запретили. Мало того, запретили вообще приносить в школу. Даже Матвей Андреевич грозил: «Если у кого-нибудь увижу, немедленно сообщу Сергею Ивановичу». А завуч Сергей Иванович отбирал такие ручки беспощадно.

Борька поклялся матери, что в школу носить ручку не станет, а будет лишь дома писать ей черновики домашних заданий. Конечно, он соврал. Хвастался «шариком» в своем шестом «А», и в конце концов ручку украли. Борька страдал. Но это случилось лишь в конце октября, а в тот сентябрьский день Борька был счастлив.

Лодька подарил ему «циркача», сделанного из пробок, проволоки и гвоздей. Как смастерить его, Лодька вычитал в журнале «Затейник». «Циркач», покачивая тяжелыми руками, ходил по наклонной линейке и улыбался приклеенными к пробковой голове широченными губами… Конечно, не шариковая ручка, но Борька галантно сказал, что он очень рад такому подарку. Как и всем другим…

В гости к Борьке пришли насколько человек. Причем, непонятно было почему «одни есть», а других нет. Впрочем, сам Борька объяснил просто и беззаботно: «Кого повстречал вчера-позавчера, того и позвал». «Встреченными» оказались Толька Синий, Гоголь, Костик Ростович и Вовка Неверов. А из незнакомых Лодьке лиц — некий Клим Моргалов, широкоплечий парнишка с аккуратной светлой прической и серыми, какими-то очень спокойными глазами. Он со всеми знакомился сдержанно и с достоинством, потягивал руку: «Клим Моргалов… Клим Моргалов…». Борька объяснил, что Моргалов «из нашего шестого «А»…»

А еще была Зина Каблукова. Она подарила Борьке лото, принесла гитару и как-то незаметно сделалась главной. Сказала Борькиной матери: «Софья Моисеевна, вы не беспокойтесь, я тут управлюсь…», и принялась резать рыбный пирог и торт, раскладывать по блюдцам варенье, разливать в рюмки клюквенный морс, а в стаканы чай. Поддерживала разговор, если вдруг наступало стеснительное, со звяканьем ложечек и сопеньем молчание. Рассказала, между прочим, что «цирковая девочка» — Оленька Рубцова, — которая танцует и жонглирует на белом коне, сейчас учится в двадцать первой школе, в пятом классе.

— У них, у детей-артистов, такая вот судьба: кочуют по разным городам и все время меняют школы… А девочка хорошая, ничуть не хвастается, что выступает в цирке…

Лодьке стало приятно от того, что юная артистка Оля Рубцова — такая вот славная, хотя, казалось бы, какое ему дело? Они с Борькой в цирк так и не попали и видели эту Олю всего две минуты, на улице Урицкого…

Постепенно разговорились все, даже Синий и Гоголь, хотя сперва молчали непрошибаемо: не было у них опыта сидения в гостях. В конце концов они разгорячились, когда речь пошла о недавней футбольной игре с ребятами Большого Городища…

Вспомнили еще недавний юбилей Матвея Андреевича, кино «Танцующий пират» (Синий сказал: «Муть такая, одни пляски», а Клим Моргалов стал вежливо не соглашаться), историю с бестолковым Цурюком, который попал в милицию за то, что стоял на углу Первомайской и Ленина и задумчиво плевал на киноафишу с портретом заграничной красавицы…

Потом, когда сыто отодвинулись от стола, Зина сказала, что Борька должен спеть. Борька не стал упираться, петь он любил. Зина стала подыгрывать на гитаре, и Борька исполнил «Одинокую гармонь», «Вечер на рейде», «Артиллеристы, Сталин дал приказ…» и наконец «Жил отважный капитан…» Иногда ему подпевали, но не громко, чтобы не заглушать главного исполнителя.

Никто не мешал им веселиться. Софья Моисеевна ушла в свою комнатушку, брат Моня все еще со своим курсом в колхозе «рыл картошку». Но после «Капитана» Борька покашлял и сказал, что хватит, горло устало. И Зина тут же заметила: