Дагги-Тиц - Владислав Крапивин

— Поставь лучше своего Пуччини и успокойся.

Галчуха ставила пластинку и садилась у патефона, подперев щеку. А Лодька шел читать очередные приключения.

Книжных приключений теперь хватало. Все вечера, допоздна, Лодька сидел (вернее лежал на пузе) за романами Купера, Майн-Рида, капитана Мариетта, Сальгари… Мама иногда возмущалась:

— Утром тебя опять не добудишься! Вот скажу Льву Семеновичу, чтобы не давал больше книг…

Но это она так, для порядка. И Лодька в очередную субботу или воскресенье топал в Затюменку, на Казанскую. Путь не близкий, туда и обратно — километров пять (и по сырому осеннему логу не пойдешь), а мелочь на автобус была не всегда. Но всегда была радость от спрятанной за пазуху увесистой книжки, которой опять хватит на неделю…

О матросках

Лев Семенович не сразу отпускал гостя. Впрочем, случалось, что и сразу — если был занят или куда-то спешил (тогда — выбирай книжку и будь здоров). Но чаще усаживал пить чай и заводил беседу. То рассказывал, как учился фотографировать, то рассуждал о книгах, то расспрашивал Лодьку о его делах.

Лодька охотно повествовал про «герценскую» компанию, футбольные игры, состязание по стрельбе из рогаток, про упрямую стеклянную банку, которую до сих пор так и не сумели «раскокать», про бестолкового Цурюка (вечно с ним что-то происходит!)… Про школу он говорил мало. О делах в классе вспоминать не хотелось, чувствовал он там себя неуютно. Были в седьмом классе (теперь уже «В», а не «З») неплохие ребята — Сашка Черепашин, Гриша Раухвергер, Игорь Калугин, — однако товарищами их не назовешь. И надежды на их заступничество, когда прискребался Мерюков с дружками, не было…

Про Борьку Лодька упоминал мало. Боялся, что Лев Семенович спросит: «Почему ни разу не привел с собой друга?» А Лодька не хотел. Понимал, что это не очень хорошо, но… Лодька лишь регулярно давал Борьке книги Льва Семеновича и объяснял, что берет их у маминого знакомого, который не любит лишних посещений. Это чтобы Борька не запросился с ним. По правде говоря, хотелось, чтобы у него, у Лодьки, был такой вот исключительно свой уголок, куда можно прийти и спрятаться хоть на полчаса от всей окружающей жизни.

Казалось, что у Льва Семеновича он попадает в другое время. Старые книги вокруг, старя мебель, старые часы с маятником похожим на медную сковородку… И рассказы Льва Семеновича были, как правило, о прежних временах. Про детство, про плавания с друзьями-комсомольцами по Ладоге, про довоенный клуб планеристов… Про недавние дела и про войну он вспоминал не часто. Похоже, что не любил. И Борька думал порой, что бывает у Льва Семеновича почти каждую неделю, слышал от него много всего, а по сути дела ничего толком не знает про этого человека.

Так, например, не сразу узнал он, что был у Льва Семеновича сын.

Лодька нередко ловил на себе странный взгляд Льва Семеновича — не обычный, когда говорили, глядя друг на друга, а брошенный словно украдкой, быстрый, внимательный и слегка виноватый.

Однажды, когда такой взгляд столкнулся с Лодькиным, Лев Семенович скомканно сказал:

— Вот… мне кажется, ты порой думаешь: с чего это пожилой дядька выбрал себе в приятели семиклассника, зазывает к себе, разговоры ведет…

— Н-не… — сильно застеснялся Лодька. — Я так не думаю. — Он и правда об этом не думал. Главным для него были книги. Дает их Лев Семенович — и спасибо ему, доброму человеку…

А тот объяснил, двигая туда-сюда по столу расчехленный аппарат «ФЭД»:

— Иногда приходит в голову: так же вот мог бы я каждый день беседовать с сыном… Он родился почти в то же время, что и ты. Чуть попозже наверно, осенью тридцать седьмого… В самый разгар…

— Разгар чего? — осторожно спросил Лодька. Он конечно же слышал о «тридцать седьмом», когда, не дождавшись рождения сына, пропал Борькин отец.

— Что? — встряхнулся Лев Семенович. — А!.. Я имею в виду испанские события. Был я тогда, совсем еще молодой, под Мадридом. Корреспондентом от ленинградской фотохроники. Сын появился на свет без меня… Да и потом, в следующие годы, я его видел урывками…

Лодька не утерпел, спросил осторожно:

— А он… где теперь?

Лев Семенович резко отодвинул на столе аппарат. Ответил, глядя на стену с фотоснимками:

— Война, Лодя… блокада… сплетение печальных обстоятельств…

Все стало ясно, однако Лодька не удержался снова:

— А это… он? — И осторожно показал на большую фотографию (кажется, на нее Лев Семенович и смотрел). Там были строгая женщина в платье со стоячим воротничком и мальчик лет девяти. Женщина стояла у столба, подпирающего навес крыльца, а мальчик сидел впереди нее на деревянных резных перилах, свесил ноги в длинных чулках с прилипшими колючками. Одна сандалия свалилась на ступеньку, и на большом пальце виднелась круглая дырка. Был мальчишка в матросском костюме, остролицый, лопоухий, с крупными кольцами светлых волос. Лодька и раньше приглядывался к снимку, а спросить, кто на нем, почему-то стеснялся.

— Что? — встряхнулся Лев Семенович? — А! Нет… Это я собственной персоной, третьеклассник Левушка Гольденштерн с мамой Мирой Яковлевной в сентябре двадцать четвертого года… Разве не похож?

Лодька глянул теперь с точки зрения «схожести» и понял:

— Да, похожи. Конечно… — И решился на улыбку. — Вам сейчас только матроски не хватает…

— Ты прав, — улыбнулся и Лев Семенович. — Кстати, я ее так и не успел износить, перешла потом к сыну…

Вот, опять на те же грустные рельсы… Не зная, что сказать (а молчать было неловко), Лодька заметил:

— Не похоже, что двадцать четвертый год. У меня был такой же костюм, я его тоже до третьего класса носил. И тоже не истрепал до конца, просто он тесным сделался…

Лев Семенович будто обрадовался, покивал:

— Это, можно сказать, вековая ребячья мода. Какой-то умный и веселый человек лет сто назад придумал для ребят, особенно для мальчишек, такую вот удивительную одёжку… В ней много радостных сочетаний. Беззаботность детства и предчувствие дальних стран, романтика «Детей капитана Гранта» и счастье от беганья по мелководным ручьям и щекочущим травам, чудесное ощущение, что ты мальчик, и слияние с океанским ветром, который хлопает за твоей спиной широким воротником…

Лев Семенович глянул на Лодьку повеселевшими глазами, и закончил:

— Мне кажется, на детях, которые станут провожать отцов, улетающих на Марс, будут хлопать от ветра такие же воротники с полосками и якорями… Ты, Лодя, небось решил, что я малость спятил? Чего это, мол, Льва Семеныча потянула на такие романтические речи?..

Лодька не думал именно так, но по правде говоря, удивился.

— Это не мои слова, Лодя. Это писал мой друг Вася Лащенко, я про него тебе рассказывал… — И оба глянули на снимок, где улыбались два армейских капитана в широких гимнастерках и пилотках.

— Из его дневника, он хранится у меня. Василий там описывал не только фронтовые эпизоды, но и вспоминал детство. И… вот — короткая ода матроске. Видать, была у него такая же… Теперь уже не спросишь…