Муха и самозваный принц - Евгений Некрасов

Ночь опустилась над «Райскими кущами», над Музеем сумасшедших принцесс. Морозная предновогодняя ночь с озябшими звездами, столбами дыма из труб и рафинадными сугробами, искрящимися в свете исхудавшего месяца.

Маша перебралась на диван в Надюхин номер, и они, конечно, еще не спали. Потому что когда за окном морозная ночь и старый месяц висит над лесом, а мама выходит замуж — тогда двум подругам есть о чем поговорить. Надюха, к примеру, поделилась важной проблемой. По экономической логике раз у ее родителей колбасный завод, ей неплохо бы выйти за хозяина свинофермы. Тогда, ничего не меняя, а только объединив ферму и завод в один концерн, можно избежать лишних налогов и резко повысить прибыльность. Но Надюху не греет мысль о свинском фермере, ей желательно влюбиться в непризнанного поэта. Чтобы он писал стихи об их с Надюхой светлом чувстве, которые прочтут и через сто лет, а она стирала ему единственные штаны. Пускай потом он бросит ее, потому что поэты непостоянны, зато стихи об их расставании тоже прочтут через сто лет…

Маша поддакивала, вставляла сочувственные замечания и думала о кое-каких подробностях, которые скрыла от Андровского и Деда, потому что сама еще не во всем разобралась. Она мысленно повторила свой разговор с одним человеком, прикидывая, понял ли он намек и будет ли ее дожидаться. Вышло, что понял и будет.

Между тем колбасная принцесса начала клевать носом и всхрапывать, но, подремав минуту, вскидывалась и продолжала свою историю о еще не встреченном поэте. Когда она уснула, Маша тихо выскользнула за дверь. В коридоре было темновато, но света хватало, чтобы разглядеть стрелки часов. Четверть второго…

Полумрак, царивший в просторном холле аксаковского дома, скрыл ветхость и въевшуюся историческую грязь. Искривленные возрастом стены казались ровными, оконные стекла — чистыми до невидимости. Тускло блестели канделябры, как будто дожидаясь, когда старый слуга, шаркая ногами и ворча на жизнь, зажжет в них трепетное пламя свечей. Карнавальные маски, развешенные хиппующей дизайнершей, выглядывали из рам, как портреты чьих-то несимпатичных предков.

Маша спускалась по мраморной лестнице в белом кружевном платье начала двадцатого века и нравилась себе как никогда. Откуда-то в голове всплыло: Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. Кажется, это было имя актрисы, носившей кружевное платье. «Ольга Леонардовна» звучало неплохо, «Чехова» — по-школьному суховато, а «Книппер» — чудовищно, как технический термин. «Бипер-Чехова», «Маркер-Чехова»… Нет, «Мария Сергеевна Алентьева» гораздо лучше.

В холле было пустынно и тихо, даже охранник исчез. Наверное, бдительно дрых где-нибудь в подсобке. Только бармен, притушив фонарики над стойкой, пересчитывал деньги в кассе.

— Закрыто, — издали сказал он.

Маша подошла и влезла на табурет.

— Вспомнили, где испачкались? Это была паста от шариковой ручки. Голубая паста.

Бармен подумал и налил ей минералки.

— Я не заказывала.

— За счет «Райских кущ». Они не обеднеют, а мне все равно придется уходить. Или не придется?

— Смотря что вы мне расскажете, — сказала Маша.

Ночь. Ночь стояла над восточным полушарием. Только у американцев был день. У них все не как у людей.