Мурзук - Виталий Бианки

Вершины Саянских гор обозначились на ночном небе. Казалось, что они стали еще черней от забелевшего за ними света.

Ровный белый свет стал быстро опускаться в ущелье. На черном дне заблестела ломаная полоска реки. Красный огонь костра на скале побледнел, стал почти невидим.

У костра сидел ярославец. Один там был Степан, без товарищей. В глухой тайге, в безлюдных Саянских горах. Бывает же, что не посчастливится… Не повезло дома, пошел искать себе счастья. Говорили люди, что в Сибири земли много, по ручьям золото копают, по рекам лес сплавляют. Всю реку, говорили, лесом запруживают. Да вон он, лес, кругом стоит; лесу – что травы, а какой в нем толк! Лес не распашешь. Рвал его Степан, корчевал, думал очистить место для запашки. Да разве вдвоем с бабой одолеешь проклятые пни да коренья! А к соседям не приступись: одно слово – кержаки.

Зло глянул Степан на тайгу. Из черноты все зеленее и зеленее вставала тайга кругом, обступила и молчит: насупилась, пихты да ели.

– Кержаки те же! – сказал Степан и плюнул в костер.

Где-то из лесу в ущелье глухо заукала немая таежная кукушка.

– Подавилась! Кто ее за глотку держит?.. И птица тут нескладная. К черту б все – да домой.

И таким приветливым родное село вспомнилось. И солнце ярче, и елки по-другому смотрят. А улица – все дома улыбаются. Да ведь пять тысяч верст пешком не отмеришь. А на поезд где деньги взять? Говорят, золота в Сибири сколько, в ручьях ведь люди моют, – чего зевать? И пристал Степан к «старателям», кустарям-золотомоям.

Опять незадача – как ни бился Степан, только на харчи и вырабатывал. Вспомнил, что жена на заимке одна осталась. Показали ему тропу, и махнул Степан тайгой на перевал к своей заимке.

Перевалил хребет – и вот сидит у костра, дожидается света, бросает хвойные лапы в огонь.

Пискнула в траве мышь и серым клубочком покатилась прямо Степану под ноги. За ней метнулся из травы головастый темный зверек, не больше котенка. Он в два прыжка придавил мышь у самых колен человека.

Степан быстро прихлопнул зверька ладонью и зажал в руке. Он сам не знал, зачем это сделал, – просто так, сама рука упала. Зверек выпустил из пастишки мертвую мышь и забился, завертелся. Держит его Степан, а тот вот-вот шею вывихнет – норовит вцепиться Степану в руку.

– Хорьчонок! – сказал Степан и стал с любопытством разглядывать пушистую шкурку зверька. – Нет, куничка скорей – рыльце востренькое и шерсть черна.

Степан сызмала любил баловаться с ружьем, был неплохой охотник и каждую птицу, каждого зверя у себя в лесах знал с виду и по имени.

Повертел, повертел зверька, оглядел со всех сторон.

– Нет, и не куничка, больно шуба богатая! Кто же ты таков? – И вдруг во весь голос крикнул: – Соболь!

Зверь с перепугу сильнее рванулся в руке.

– Ага, признался! – засмеялся Степан. – Вишь гладкий какой! Даром что маленький еще. Да ты меченый, рукавичку надел!

Левая передняя лапка зверька до сгиба была белая.

– Ну франт, ну и франт! Ай шуба! Как я тебя сразу-то не признал. Аскыр[5]и есть.

Соболенок, изловчась, тяпнул-таки его за палец, и Степан поневоле разжал руку.

Зверек упал наземь, мячиком подскочил и пропал в траве.

Степан бросился за ним.

– Стой, стой, шельма!

Да куда там! Зверька и след простыл.

Из-за гор вырезался огненный край солнца. На минуту Степан ослеп: в глазах пошли красные, синие, желтые пятна. Степан потер глаза и весело глянул на тайгу.

– Вот они где, деньги-то! – сказал он вслух. – Так по тайге и бегают.

Обвел он взглядом весь лес, что было видно, и подумал: «Сколько тут этого соболя насажено! Ружьишко б справить, собачонку какую ни есть да пристать к кержакам. Клад из этого места можно выволочь. Сидел я тут дураком, счастья своего не видел!»

Кинул Степан узелок на спину и быстро зашагал в гору.

А маленький Аскыр сидел в это время под кедром, мелко дышал и дрожал всей шкуркой от страха.