Королева стендапа - Йенни Йегерфельд

– БЫЛА ее ребенком.

– Ты и сейчас ее ребенок. А она по-прежнему твоя мама.

– Нет. Ее нет.

Слезы подступают к глазам. Я чувствую, какие они жгучие.

– Она существует внутри тебя.

Линн встает и садится на корточки передо мной. Берет меня за руку. Кладет ее на мою грудь. Туда, где находится сердце.

– Она у тебя здесь. И все моменты, когда вы были вместе. Все воспоминания. Все ее объятия. Твое тело их помнит. Твой мозг их помнит. Они хранятся внутри тебя. В сердце.

Я встаю, одним рывком, так что Линн падает назад и садится на пол. Я тороплюсь, очень тороплюсь лечь на пол, чтобы слезы не вытекли из глаз. Я понимаю, что это выглядит очень странно, но мне все равно. Одно дело плакать перед папой, и совсем другое – в ДПП, перед психологом.

Линн удивляется:

– Ой, что случилось?

Мои глаза смотрят перед собой, на потолок. Если моргну, слезы выкатятся. Моргать нельзя.

– Саша, почему ты легла на пол?

Линн пододвигается ко мне и садится рядом. Осторожно гладит по волосам. Я всхлипываю.

– Не хочу плакать. Не хочу постоянно плакать, как мама.

– Послушай. Это не опасно – плакать или грустить. Это бывает опасно, только когда человек остается один на один с грустными мыслями и чувствами. Потому что тогда ему кажется, что проблема неразрешима и что ему всегда будет плохо, что он один во всем мире.

– Я не хочу, чтобы вы думали, что у меня депрессия или что у меня психическое расстройство. Я совершенно нормальная!

– Ну ты даешь, старушка! Нет у тебя никакого психического расстройства! Ты что, боялась, что я так подумаю? Нет ничего странного в том, что ты плачешь. У тебя горе. Ты скучаешь по ней, скучаешь по своей маме.

Тут слезы переполняют мои глаза и выливаются на щеки, они текут по ушам, льются на пыльный пол, оставляя мокрые следы. Я поворачиваюсь на бок, сворачиваюсь калачиком и, рыдая, говорю:

– Я… я больше никогда и никому не скажу «мама».

Из моего горла вырывается странный звук, похожий на вой маленькой собаки, меня начинает колотить. Линн кладет руку на мое плечо, притягивает к себе по слегка запыленному полу и обнимает. Я дрожу всем телом, как будто меня кто-то трясет. Прижимаюсь лицом к плечу Линн, теснее, еще теснее, наверно, Линн от этого больно, мне самой больно, снаружи и внутри, и я не знаю, что делать. Мы сидим так сколько-то минут, мое тело продолжает дрожать, слезы льются ручьем, а Линн говорит:

– Поплачь, моя хорошая, поплачь, малышка Саша, вот так.

И через некоторое время вой прекращается. Потом тело перестает сильно дрожать. Я, всхлипывая, прерывисто дышу. А потом слезы как будто заканчиваются.

Внутри меня пусто и тихо. И нет комка в горле. Он исчез вместе со слезами. Просто исчез. Линн гладит меня по волосам, вокруг тихо и спокойно. Я сажусь. Вижу, как Линн тоже поднимается и садится. Не уверена, но похоже, она тоже плакала. Ее футболка потемнела на плече от моих слез. Образовалось большое пятно. Похожее на дерево. Ствол и пышное облако кроны. Мама любила лес.

Я киваю на пятно:

– Извините.

– Да господи, ничего страшного!

Она протягивает мне носовой платок, я вытираю слезы и сморкаюсь. Линн тоже берет бумажную салфетку и вытирает под глазами. Потом говорит:

– Слезы – это самая чистая жидкость из всех, которые есть в человеческом организме.

– Да?

– Сама подумай: пот, кровь, моча, сопли – что чище?

– В таком случае вам повезло, что я не стала пи`сать, как сначала собиралась.

Линн фыркает. Тихонько. Носом. Я тоже фыркаю. Она еще раз. Я вижу по ее глазам, что ей хочется засмеяться, но она сдерживается. Глаза сощурены, голова втянута в плечи. Я чувствую, как меня разбирает смех. И тут мы одновременно начинаем хохотать. Громко. Хохочем и не можем остановиться. И когда уже кажется, что вот сейчас остановимся, мы встречаемся друг с другом взглядами и снова начинаем хохотать. Проходит несколько минут, прежде чем мы успокаиваемся.

– Ты такая смешная, Саша!

– Правда? Вы так думаете?

Мои щеки зарделись от этих слов.

– Да! У тебя быстрая реакция и острый ум.

– Я буду стендапером! Я говорила?

– Нет, никогда. Ты говорила только о том, как тебе нравится хоровое пение…

Я смущенно улыбаюсь.

– Это я просто так сказала…

– Я так и думала.

Линн тихонько толкает меня в бок.

– Если хотите, я могу показать вам свою программу в следующий раз. Это только так говорится «программа», а на самом деле она занимает всего три минуты.

– Еще бы! Конечно, хочу!

Линн провожает меня до комнаты ожидания и обнимает на прощание. Уже в дверях я вдруг останавливаюсь. Чтобы спросить кое о чем.

– Линн?

– Да?

– Ты тоже плакала?

– Да.

– Ты всегда плачешь со своими пациентами?

– Я бы не сказала, что всегда, но, когда меня что-то особенно трогает, случается, что к глазам подступают слезы. Но при этом я редко ложусь на пол.

Линн улыбается. Я тоже.

Линн осторожно спрашивает:

– Тебя это встревожило?

– Да нет, все в порядке.

– Слава богу.

Я говорю:

– Давайте в следующий раз смеяться, когда будем лежать на полу. Для разнообразия.

– Или и то и другое. Понемножку, – отвечает Линн, и я киваю.