Королевишны #3колбаски - Клементина Бове

Повторяю: мы раздаём автографы.

– Но у меня даже подписи нет! – Хакима в панике. – Я никогда ничего не подписывала!

Чаще всего просят расписаться на газетах со статьями про нас – и тут мы осознаём масштабы. Про нас пишут по меньшей мере восемь разных газет. «Сегодня во Франции» посвятила нам передовицу.

– Фу, самая дурацкая фотка на свете! – замечает Астрид. – Ты, Мирей, ещё ничего, хоть вниз смотришь.

Снимок спереди – все четверо в пути: на переднем плане Солнце, стремительный и божественно красивый, Бен-Гур наших дней; за ним Три Колбаски, чьи потуги не столь изящны.

– А кто это сфоткал? Почему мы не видели?

Судя по подписи, некий Рене Латрюи. Что до статьи, то она… удивительно детальна. Они знают, что моя мать – учитель философии в Бурке. Знают, что Астрид наполовину шведка. И знают – ух ты, любопытно, – что Кадер Идрис фигурирует в расследовании, связанном с французской армией.

Впрочем, сегодня именно Солнце притягивает наиболее проницательных журналистов.

– Мсье Идрис, много предположений строится на ваш счёт. Некоторые даже считают, что «Три Колбаски» – лишь отвлекающий манёвр, а на самом деле именно вы главное лицо этой эпопеи. Не планируете ли вы сорвать военный парад 14 июля, чтобы напомнить о своих правах?

Солнце надменно сияет:

– Я здесь, чтобы сопровождать сестру и приглядывать за ней и её подругами. Кроме того, для меня это физическое испытание, я адаптируюсь к новому телу. У меня нет и тени мысли сделать что-либо, что запятнало бы честь Французской армии, в которой я служил бы и по сей день, если бы это зависело только от моей воли. Спасибо, это всё.

Наевшись до отвала, мы взбираемся в сёдла, борясь с диким желанием вздремнуть.

– Так, собрались. Впереди у нас ещё дорога. Длинная дорога.

Нас облепляют мотоциклы журналистов. Чуть отстав, на хвосте, – тачка гиков (молюсь, чтоб это был не тот фанатик с радиоактивными курицами). Погода пока хорошая, но собирается дождь…

– У меня болит живот, – говорит Хакима. – Как будто там камни вниз сползают. И скребут, и царапают всё внутри.

– Это сгустки, – объясняю я, – большие комки свернувшейся крови.

– Плакать хочется, – говорит Хакима.

– Это очень больно, – поддерживает Астрид, – знаю, очень больно, мы все сочувствуем, Хакима… Это правда больно. Ты выпила ещё нурофен?

– Нет, я не хочу привыкать, а то потом не будет действовать.

– Да нет, ты что, это же не как с антибиотиками!

– Ты уверена?

– Абсолютно, я уже сколько лет его пью, у меня было раннее созревание.

– У тебя было раннее созревание, Астрид?

– Да, в восемь с половиной.

– Чёрт, восемь с половиной!

– Ага, у меня уже была и грудь, и бёдра, и месячные… Жесть просто, не могла даже в бассейн ходить.

– Ого… Да уж, Астрид, жесть, ну ты бедняжка!

– Да, было жутко, я запиралась в комнате и слушала «Индокитай» по кругу. В общем, Хакима, тебе надо выпить нурофен, всю жизнь тебе придётся пить нурофен: то месячные, то мигрень, у нас почти всегда где-нибудь болит, быть женщиной вообще одна запара…

Солнце вежливо делает вид, что не слушает.

Дорога длится жутко, жутко, жуууутко долго.

…но в конце концов мы въезжаем в Невер под мелким холодным дождём, измотанные, выжатые, обессиленные, и, конечно же, нас дожидается делегация встречающих. Меня тошнит, я подыхаю, здрасьте дамы-господа, какую вам колбаску? Нет, нет, интервью потом, мадам. Дайте нам сперва продать наши колбаски.