Таврический сад - Игорь Ефимов

— А это еще что такое? — спросила она, когда появились перевернутые деревья. Они были очень хорошо сняты: можно было рассмотреть даже почки и капельки воды на ветках — очень красивые деревья, только перевернутые вверх ногами.

— Это, наверно, Толян, — сказал Глеб. — Я так и думал, что он все сделает назло. Но зато здорово снято — лучше всех.

— Кому же это назло? — спросила Дина Борисовна. — Неужели мне? За что?

— Да нет, не вам, конечно. Это он всегда такой — что-нибудь назло. «Я, — говорит, — страшно зол, не пойму только, на кого. Вот когда пойму, тогда уж я ему, — говорит, — покажу, а пока это все так, шуточки».

Дина Борисовна включила свет и прочла названия всех кусков, которые были сняты.

— Ну и наснимали, — сказал Басманцев. — Как же мы все это склеим? Может, по алфавиту?

— Нет, давайте так, — сказала Дина Борисовна, — будто кто-то ходит по городу — и вот что он видит.

— А кто?

— Пуговица, — сказал Косминский. — У пуговицы четыре глаза, и она все видит.

— Какая еще пуговица?

— На пальто. Я сегодня пришивал на пальто новую пуговицу и подумал: «Вот новая пуговица; еще ничего на свете не видала, то-то удивится на улице».

— Да-да, — сказала Дина Борисовна. — Пуговица смотрела-смотрела, и было столько впечатлений, что она чуть не оторвалась к концу дня и еле висела на одной нитке.

— Тогда и деревья опрокинутые можно. Будто пуговицу повертели, и она увидела все вверх ногами.

Начать решили с пустых утренних трамваев, которые снял со своего балкона Дергачев; и потом поливалки на улице, и школа — все отлично приклеивалось одно к другому. Глеб обрадовался этому, наверно, больше всех — ему до сих пор казалось, что опять у них все сорвется и, главное, у Дины Борисовны, а теперь он был так рад и горд — будто он сам придумал такой замечательный сюжет.

— Какой фильм получится — просто прелесть, — зажмурясь, сказала Дина Борисовна. — Только бы успеть, а то времени у нас всего ничего.

Глебу дали резать пленку, Косминский писал названия и прицеплял их к каждому кусочку, а Басманцев все склеивал в таком порядке, как говорила Дина Борисовна. Пока они работали, пришел еще Дергачев и попросился помогать, но ему не дали.

— Дина Борисовна, — сказал он. — Вот я прочел эту книгу. Спасибо.

— Ну что, понравилось тебе?

— Да, очень понравилось. Я ее за три дня прочел — не мог оторваться. Так интересно, и переживаешь здорово, а кого нужно убить — непонятно. Все вроде хорошие.

— Вот видишь, вот видишь, — сказала Дина Борисовна.

— Да, вижу. Только я еще хотел вам сказать — можно?

— Ну конечно, давай. Выкладывай все свои мысли.

— Нет, я уже не мысли. Можно я пересниму свою пленку? Мне сегодня одна вещь больше понравилась — я хочу теперь ее снять вместо трамваев.

— Ну вот, — воскликнула Дина Борисовна, — я так и знала, что кто-нибудь передумает! Разве ты не знаешь, что мы и так опаздываем.

— Знаю, только я быстренько — хоть сейчас. Вы же сами говорили, что нужно самое лучшее.

— Но у тебя такие красивые трамваи, и когда поворачивают, у них солнце бьет из окон. Мы их уже вклеили первым кадром.

— Нет, а есть еще лучше. Я видел.

— Ну хорошо, расскажи, что ты видел.

— Я ехал в автобусе и смотрел через верхнее стекло — мне это страшно понравилось. Сначала видны провода и светофоры, а выше дома — все дома нашей улицы, а я их не мог узнать, будто попал в другой город. Можно, я вот так сниму — через верхнее стекло.

— Да они закопченные всегда, — сказал Глеб. — Через них ничего не видно. Разве только солнечное затмение.

— Нет, бывают и чистые.

— Дина Борисовна, что дальше клеить? — спросил Басманцев.

— Подожди, Федя, тут Дергачев хочет переснимать.

— Да мало ли что он хочет! Работали, работали, и вдруг является. Что ж нам теперь его одного ждать, да?

— А я не один, — сказал Дергачев. — Нас там много. За дверью.

Он подошел к двери, открыл ее, и в кабинет, прячась друг за друга, вошли Свиристелкин, Сумкина и еще несколько человек.

— Ну, — грозно сказал Басманцев, — и вы тоже?

— А я хотела и не виновата, и Глеб тоже видел; мы только приготовились, а потом пришла мама, и Тобика я специально купала, — быстро заговорила Сумкина. — А маму я, конечно, больше люблю, пусть не думают, только она для меня все делает, а я для нее ничего…

— Да подожди ты со своим Тобиком, — сказал Дергачев. — Дина Борисовна, мы же не виноваты, что сначала нравилось одно, а теперь уже другое. Можно, мы переделаем?

Дина Борисовна молчала и глядела в сторону, на блестящий шарик прибора, будто хотела рассмотреть положительный заряд внутри него.

— Ну что, смеялись? — прошептал Свиристелкин.

— Когда? — спросил Глеб.

— Когда она с бородатым. Это я снимал.

— Так это ты. Да, здорово смеялись. Прямо катались от смеха.

— И вот опять я чего-то не додумала, — сказала Дина Борисовна. — Конечно, с каждым днем вам будут нравиться все новые и новые вещи — с этим уже ничего не поделаешь. Вот сейчас я вам разрешу, а завтра вы опять придете и скажете, что вам еще что-то понравилось, что тогда?

— Нет, мы не придем.

— Нам больше уже ничего не понравится.

— Ничего в жизни? Плохо тогда вам придется.

— Ну не в жизни, а еще не скоро.

— Разрешите нам, Дина Борисовна.

— Слишком много всего оказалось, — сказал Дергачев. — Я бы только снимал и снимал.

— Ну хорошо, — сказала Дина Борисовна. — Я разрешаю, только это уже пойдет в следующий фильм.