Алькатрас и Пески Рашида - Брендон Сандерсон

«Лучшему Смедри», — повторил я про себя.

Синг ободряюще улыбнулся, и я поспешно отвел глаза.

«А я начинаю к нему привязываться, — подумалось мне. — К ним всем. К деду Смедри, к Сингу… даже к Бастилии. Ох, не будет добра…»

— Выше нос, — сказал Синг. — Рано впадать в минор.

— Ты ведь совсем не знаешь меня, Синг, — с некоторым удивлением услышал я собственный голос. — Не очень-то хороший я человек.

— Чепуха, — ответил он убежденно.

Я прижался к решетке, стараясь выглянуть наружу. Хотя смотреть там было особенно не на что. Против нашего закутка виднелась голая каменная стена. Я сказал:

— Тебе же известно, что я успел натворить. Ну как я все ломал. Я доставил столько неприятностей добрым людям. Которые действительно хотели дать мне дом, принять в семью.

Синг пожал плечами:

— Знаешь, Алькатрас, дедуля Смедри время от времени говорил о тебе. О тебе и о всех тех несчастьях, которые вокруг тебя вечно происходили. Он считал, что это может быть как-то связано с твоим Талантом. И был прав, как оказалось. В чем же ты себя винишь?

«Зачем ты спалил кухню своих приемных родителей? — спросил меня дедушка Смедри. — Тут, право, попахивает извращением Таланта».

— Нет, — сказал я. — Я таки виноват, Синг. Я ведь ломал не что попало, не какое-нибудь барахло. Я всякий раз портил то, что было особенно дорого людям, приютившим меня. Из-за этого они со временем начинали меня ненавидеть. Я делал все это намеренно.

— Нет, — повторил Синг. — Не верю. Ни один Смедри такого не сделал бы.

— В семье не без урода, Синг, — сказал я. — Я паршивая овца. Я… сломанный Смедри. Может, поэтому Темный Окулятор и не убил меня. Он, наверное, знает, что я не такой благородный, как все вы. Я думаю, он надеется переманить меня на свою сторону. Может, мне как раз там и место.

Синг ответил не сразу. Я смотрел на него и ждал, когда же на его лице появится ужас и осознание предательства.

Вместо этого он поднял руку и положил ее мне на плечо.

— Как бы то ни было, ты мне — кузен, — сказал он. — Даже если и совершил нечто плохое, Темным Окулятором это тебя еще не делает. Что бы ты ни натворил, все можно исправить. И ты сам можешь измениться в лучшую сторону.

«Твои бы слова да Богу в уши, — подумалось мне. — Останется ли Синг таким вот всепрощенцем, когда я нечаянно испорчу что-нибудь нешуточно дорогое ему? Его книги, к примеру? Что станет делать Синг Смедри, увидев, что все святое для него лежит изуродованное ходячим несчастьем по имени Алькатрас Смедри?»

Синг улыбнулся и снял ладонь с моего плеча, явно сочтя проблему исчерпанной. Я, однако, продолжал переживать. Поэтому сел на каменный пол и обхватил руками колени.

«Что вообще творится со мной в последнее время? Синг, кажется, серьезно намерен любить меня, несмотря ни на что. Зачем же я так старательно рассказываю ему о своих прегрешениях?»

Я отвернулся от Синга, и мои мысли неожиданно обратились к делам давно прошедших лет.

Мне с трудом удается припомнить самые первые вызванные мною поломки. Отчетливо помню только то, что это обязательно бывало что-нибудь ценное. Например, дорогой хрусталь, который собирала моя первая приемная мать. Что-нибудь из ее коллекции непременно разбивалось вдребезги, стоило мне просто войти к ней в комнату.

И это далеко не все. Меня пытались сажать под замок, но я выбирался наружу, не прикладывая особых усилий. И стоило приемным родителям купить и привезти в дом что-нибудь новое и хорошее, юный любознательный Алькатрас всегда был тут как тут. Рассматривал, исследовал.

И неизбежно приводил в негодность.

С той же неизбежностью спустя некоторое время от меня избавлялись.

Нет, эти люди не были злыми и жестокими, просто им было трудно со мной. Слишком трудно. Ту свою первую семью я однажды встретил потом на улице. Прошло несколько месяцев, и они вели с собой маленькую девочку, занявшую мое место. Наверное, она не ломала вещи, просто к ним прикасаясь, и вообще куда лучше меня вписывалась в тот образ жизни, который они себе представляли как правильный и счастливый.

Я сидел и дрожал, привалившись спиной к стеклянным прутьям решетки. Иногда я старался — без дураков, очень старался — ничего не ломать. Эти попытки приводили только к тому, что Талант как бы накапливался и начинал распирать меня изнутри. А потом прорывался — еще с большей силой, чем прежде.

По моей щеке скатилась слеза.

После нескольких переездов из одной семьи в другую я понял, что все они рано или поздно будут выставлять меня за дверь. Тогда-то я и перестал беспокоиться о сломанных вещах. Даже более того. Я стал портить их чаще. И это были важные вещи. Ценные автомобили одного приемного отца, который коллекционировал машины. Призовые кубки другого папаши, который, учась в колледже, был увлеченным спортсменом. Кухню приемной матери — прославленного шеф-повара…

Прежде я внушал себе, что все это была цепь несчастных случайностей. Теперь, однако, я распознал управлявшую ими закономерность.

Я ломал вещи сразу и насовсем. Выбирал самые ценимые. Я хотел, чтобы они знали. Знали, кто я такой.

Я стремился к тому, чтобы они от меня отказывались как можно быстрей, прежде чем я успею к ним по-настоящему привязаться.

Чтобы не было боли.

Мне казалось — я таким образом защищался. Но если подумать, что я в итоге сделал с самим собой? Может, я переломал не только все эти вещи, но и некоторым образом себя самого?

Меня опять затрясло.

Сидя в холодной библиотекарской темнице и силясь справиться со своим первым (но далеко не последним) провалом в качестве вожака, я вынужден был кое в чем сознаться себе самому.

«Я не ломаю, — понял я вдруг. — Я — разрушаю».