Вальхен - Ольга Громова

Чуть светающее ясное небо обещало яркий солнечный день с пением птиц, с запахами моря и буйно цветущих садов и парков. Это невероятное цветение всего и вся наполняло жителей оккупированного города надеждой на лучшее и странной внутренней радостью, смешанной всё с тем же тихим страхом и вечным голодом.

Но сегодня Валя не ощущала запаха цветов, не слышала чирикания просыпающихся птиц. Этим тихим и тёплым ранним утром, когда весенние сумерки едва обозначили наступающий рассвет, в обречённом молчании грузились в товарные вагоны-скотовозки люди, подгоняемые резкими окриками солдат. Лишь вскрикивал время от времени кто-то боящийся потерять близкого, подругу, ребёнка.

— Вася, где ты?

— Мамо, годите, помогу!

— Тася! Тася! Я здесь!

— Шнеллер! Шнеллер! — торопили солдаты, подгоняя задержавшихся прикладами.

Вале казалось, что эта тягостная, странно тихая погрузка никогда не закончится… а может, наоборот — хорошо бы никогда не кончалась, пока не рассеется этот кошмар и не окажется дурным сном.

Наконец в набитый вагон заглянули двое солдат, кто-то что-то прокричал снаружи по-немецки, двери захлопнулись, и через пару минут поезд тронулся. В полутьме вагона было почти ничего не видно. Свет шёл только из пары узких, забранных решётками окошек под потолком. Дощатая стена, у которой, как и все — на полу, сидела Валя, была грубо оструганной и грозила оставить занозы в спине.

Неожиданно громко и горько, как по покойнику, заголосила какая-то женщина, следом заплакали другие, и через минуту вагон наполнился криками, плачем, причитаниями, уговорами успокоиться и не рвать душу…

Поезд шёл быстро, ровное это движение не оставляло никаких надежд и не сулило скорого освобождения или хотя бы перемен к лучшему. Постепенно слёзы иссякли. Люди начали приходить в себя, переговариваться, устраиваться поудобнее. Те, кто уходил из дома по повестке и смог взять с собой вещи, начали что-то доставать, как-то обустраивать пространство. Это было довольно трудно. В переполненном вагоне лечь всем никак не удалось бы. Большинство сидели, кто — прислонясь к стенке, кто посередине, где и держаться-то было не за что. Место для лежания не сговариваясь разгородили лишь двум ребятишкам — пятилетке Маришке и семилетнему Васятке, ехавшим с угнанной матерью, — да пожилой Асие́, попавшей, как и Валя, в облаву в старом городе.

Валя знала Асие — та работала в санатории, куда девочка нередко заходила к маме и знакомому доктору Петру Асафовичу. Это была строгая сдержанная крымская татарка с неулыбчивым, скульптурной лепки лицом и неожиданно светлыми добрыми глазами, глядевшими из-под большого низко повязанного платка.

— Тётя Асие, а вас-то почему забрали? — решилась спросить Валя. — Приказ же был от пятнадцати до сорока пяти забирать. Я читала. А вам же… много лет?

— Мне много лет. Шестьдесят уже давно было, — ответила Асие устало. — Они не смотрели. Брали всех подряд с улицы, вот и я попала. И ты по приказу не должна ехать, так? Тебе лет сколько?

— Тринадцать. Я с двадцать восьмого. В августе четырнадцать будет. Я просто в облаву попала. Вчера к вечеру. Им, видно, не хватало людей, ловили на базаре, кто попался. Меня схватили и потащили, а скатерть и кофточку, ну, что я несла на обмен, кто-то из рук вырвал. Я только тётю Марьям на улице увидела и успела крикнуть, чтобы маму предупредила. Испугалась — ужас просто. Загнали в санаторий и даже не позволили маме сообщить.