Вторая Нина - Лидия Чарская

— В пары, mesdames! На молитву! Скорее, пожалуйста, скорее, — послышался с порога дортуара пронзительный резкий голос, и я увидела худенькое, бесцветное существо с мелкими, точно приклеенными ко лбу кудельками, в синем форменном платье. Безразличие и усталость навсегда, казалось, застыли в чертах ее невыразительного, словно бы вылинявшего лица.

— Фрейлен Линдер, немецкая дама, — сообщила Перская, вставая в пару со мной. — Ее у нас зовут «финка», — добавила она, взяв меня под руку, как этого требовал институтский этикет.

— Новая воспитанница? — спросила «финка» по-немецки, подойдя ко мне.

— Да! — отвечала я, приседая.

— Надо отвечать: «Да, фрейлен!» — невозмутимо поправила она и добавила, переходя на русский язык, безнадежно усталым тоном, — после чая вы пойдете в гардеробную. Вас переоденут во все казенное.

— Да, фрейлен! — коротко согласилась я.

Пары двинулись и, выйдя из дортуара, миновали умывальную, верхний коридор, спустились по лестнице в нижний этаж здания и вошли в столовую — длинную комнату, сплошь уставленную столами.

Младший, седьмой класс, толпился у дверей столовой, уступая нам дорогу.

— Люда! Люда! Здравствуй! — окликнула я свою названную сестру.

— Нина! Милая! Ну как ты, привыкаешь?

— Привыкает понемножку, душечка мадемуазель! — выкрикнула за меня Мила Перская.

И, наклонившись ко мне, пылко зашептала, не сводя с Люды восхищенных глаз:

— Вот прелесть! Вот ангел! Божественная! Какие счастливицы эти седьмушки! Если бы она была у нас — вместо «финки» или «жабы»! Весь класс обожал бы ее! Я ничего не видела до сих пор лучшего в наших стенах: ты и она! Она и ты! О, как я люблю вас обеих!

— А Рамзай? — вырвалось у меня неосторожно.

— Рамзай? — переспросила Мила удивленно. — Ах, ты не знаешь Рамзай, Нина! Половина класса обожает ее, тогда как остальные ненавидят всей душой.

— Разве она злая? — спросила я, рассчитывая, что разговорчивая Мила хотя бы отчасти удовлетворит мое любопытство.

— Бог ее знает. Она воплощенная загадка… То бессердечная, то сама доброта. Дикая какая-то! Впрочем, ей это простительно. Она, говорят, кумир семьи, и очень богатой семьи вдобавок! — подчеркнула девочка.

— Она часто издевается над беднягой Пуд? — не отступала я.

— И не только над Пуд. И, заметь, никогда не делает это так, спроста! Пуд достается за сочинения и переводы, которые Рамзай пишет за эту лентяйку, а другим…

Подошедшая фрейлин Линдер помешала продолжению нашего разговора, напомнив, что после молитвы и чая я должна поспешить в институтскую гардеробную и сменить, наконец, собственное платье на форменное.

Заставив себя проглотить горячую коричневую бурду, лишь по какому-то недоразумению именуемую чаем, я отправилась исполнять приказание классной дамы.

Марина Волховская, стоявшая со мной рядом на молитве, проводила меня до дверей гардеробной, где работали девушки-портнихи в одинаковых полосатых платьях.

— Здесь вам дадут все казенное, — объяснила невозмутимая Марина и, покровительственно кивнув, удалилась, предоставив меня обитательницам гардеробной.

В каких-нибудь полчаса «полосатые» девушки и их начальница, гардеробная дама, безжалостно покончили с моим прежним обличием, — своеобразным и привлекательным, по отзывам множества людей.

В ужасе отшатнулась я от зеркала, отражавшего невозможную уродину!

Зеленое камлотовое платье, стоящее вокруг меня парусом, белый передник, неуклюжая пелеринка и длинные белые трубочки — «манжи», на институтском жаргоне…

Девушки-портнихи не разделяли, однако, моего мнения.

— Очень хорошенькие барышни! — произнесла одна из них, стройная, ясноглазая красавица, похожая скорее на «сиятельную аристократку», нежели на горничную-портниху, «полосатку», как их называли институтки. Такой красавицы мне еще не приходилось встречать!

— Нет, какое! — отмахнулась я. — Что за хорошенькая в этом виде! А вот вы — вы прелесть что такое! Картинка! Право! — искренне любуясь ею, говорила я.

— Ну, уж будет вам насмешничать! И вы туда же! Довольно я от баронессы терплю! — надула малиновые губки девушка, которую звали Аннушкой.