За отцом - Василий Дмитриевич Ряховский

Ванька мотал головой, еле выговаривая:,

— Глянь, глянь!

Степка глянул и, готовый закричать от охватившего страха, не отводил взгляда. В стороне, у самой почти дороги, разбросав руки в стороны, лежал мужик в синей рубахе. Голова его свешивалась вниз и глядела на ребят большими блестящими на луне глазами. По лицу до самых волос легла темная полоса.

Степка цепко сжал руками Ваньку и, отпихивая, начал пятиться задом. И глядя на неподвижно лежавшего мужика, ждал, что вот он встанет, и… Спиралось дыханье, и ноги не двигались совсем. Потом опять бежали, схватившись руками, к линии. И обоим казалось, что сзади за ними бежит мужик с блестящими незрячими глазами.

У линии вздохнули. Взглянули в ту и другую сторону — ни души. Монотонно о чем-то гудели столбы.

— Вот там город, — указал Степка и погладил рукой блестящие рельсы.

Ванька сидел бледный, губы дрожали, а глаза глядели широко — сухие, — слезы перегорели и застряли в пересохшем горле.

— Папа, — выговорил он и, обняв Степкины колени, застучал о них беловолосой головой.

Плач перепуганного на смерть Ваньки, безвыходность их положения раскалывали голову Степки на части: и так прикидывал, и так. Потом решил:

— Ладно, Ваня, найдем выход. Чего ты? Эка. испугался. Пойдем.

— Куда? — шептал Ванька, не поднимая с колен головы.

Степка решительно встал, приподнимая Ваньку.

— Пойдем в ту сторону… Дойдем. В городе теперь казаки, разорвут нас.

И подбадривая себя, затормошил Ваньку.

— Ты не робей… Пойдем линией — дорога прямая…

Ему хотелось покурить, пожевать чего-нибудь для веселья, но сумка осталась где-то сзади, вместе с картузами. Больше всего жалко было сумку, потому что отцова она.

V

Стояла на небе луна, покойная, словно щурилась ласково на бежавших ребят. Вверху ныли проволоки, и это нытье напоминало дом, вздохи коровы под сараем, шорох спящих кур. Где-то проскрипела телега, протарахтела и упала куда-то, проглотив скрип. Потом поплыл неизвестно откуда гул. Казалось, шел он сверху от луны вместе с жидким светом. Громче запели столбы.

Степка обернулся на ходу. В глаза метнулся красный огонек, движущийся по тающей насыпи.

— Машина.

И оба скатились под насыпь. Стали на бугорке и ждали. У обоих зародилась надежда, что машина увидит их, станет и заберет их с собой.

Огонек бежал по насыпи, грохот рос. Уж можно было отличить, как стучали колеса — ту-ту-ту… ту-ту-ту… Сначала выросла труба с седым чубом, потом что-то большое, темное, и грохот, стук — громада промчалась мимо,

Ребята замахали руками. Кричали:

— А-а-а!

Крик угасал рядом с ними.

Вагоны заспешили под уклон, чаще мелькали светлыми полосками прогалы между ними. Один-другой— не сочтешь. Прошла открытая платформа, на ней — двое. Увидали ребят, должно быть, тоже помахали руками. Черкнул последний вагон с красным глазком. Глазок становился все меньше и меньше и совсем погас. Опять— луна, пугающая темь за лунным кругом, жалобный стон столбов и тоска, крепко схватившая за сердце.

Не знали ребята, что отца уже в городе не было. Еще утром прискакали к ревкому красноармейцы, увидавшие верст за десять отряды казаков. За день вывезли из города на станцию всех, посадили в поезд, и когда показались по дорогам верховые с пиками, паровоз дал пары и утащил вагоны. С этим поездом ехал и отец их Захар Уткин.

Поезд шел без гудков, тихо, выжидая словно. Раза два остановился на перегоне, подбирая появляющиеся разъезды красноармейцев.

Захар Уткин с матросом-комиссаром ехали на платформе. Здесь стояли ящики с ружьями, с бумагами и пулемет.

Матрос беспрерывно сосал трубку и ругался на казаков. С разъезда поезд пошел полным ходом. Неожиданно показавшиеся из леса казаки дали залп по вагонам, рассыпались по полю, скакали наперерез.

Матрос наладил пулемет, улегшись на живот рядом с ним. Поезд спешил по вымершим полям.

Вдруг, мелькнули двое. Махали руками, шумели что-то, не разобрать.

Захар вгляделся и, обернувшись к поднявшемуся на ноги матросу, сказал с улыбкой:

— Ребята какие-то. Двое…

Матрос цыкнул.

— Мало ли…

А Захар, помахав ребятам руками, сказал со вздохом:

— У меня, брат, тоже двое растут… Не увидишь теперь…

— Да…

Ребят проглотил жидкий сумрак. Поезд шел, все усиливай ход.

VI

Шли, широко шагая по шпалам, схватившись рука с рукой. Ванька пригнулся, увеличивая шаг, старался итти в ногу, устало сопел. Глядели под ноги, точно боялись, что если взглянут в сторону, то увидят еще более страшное, чем не выходивший из головы мужик с прорубленной головой. Ванька шопотом пожалился: «Поесть бы». Степка кое-как утешил его, отвлекая от еды.

Дорога без конца вилась, то падая в темные низины, то приподнимаясь вверх блестящими полосами рельс.

Задержались у будки, стоящей на переезде. Она чернела большим пятном, не было ни огня, ничего, что говорило бы, что там есть люди.

Подходить боялись. Постояли, вглядываясь в темноту. Торчала труба, какой-то шест врезался в небо, в окне отразилась луна. И пустынно кругом.

Степка решил было дать околёсину, обойти мимо, да Ванька пристал:

— Попить бы, Степа. Попросим, а?

— А ежели собака? — попробовал попугать Степка.

Ванька не отставал;

— Чего собака? Может, нету. Попроси, Степа. И ночевать, может. И, словно решившись стоять на своем, сел на рельсу.

Степка поскреб пальцем в голове, махнул сердито рукой, тронулся… Ванька сиротливо обнял руками голову, согнулся, глядел в ту сторону, куда мелькнул брат. Ноги страшно болели, тело ныло, и больше всего мучила сухость в горле. Хоть бы слюной смочить. Лизал губы, натягивал щеки, — слюна не шла.

Время тянулось очень долго. Ему уж начало казаться, что со Степкой что-нибудь случилось, убили его, а может, еще хуже, чего он еще и не знает. И хотелось ему закричать во весь голос, заплакать и позвать маму.

Степка вынырнул неожиданно, напугал даже.

— Что?

Тот, не говоря ни слова, задергал.

— Пойдем, пойдем!..

— А что?

И, поддаваясь Степкиной руке, Ванька скатился с Степкой под откос. Упал, уткнувшись головой в росистую траву. Влажность охватила лицо, смочила губы, и слегка отпустила жажда.

Только в тени, притаившись, Степка рассказал:

— Будошника убили. Я видел, жуть. В избе храпит кто-то. За избой лошади привязаны…

Голос у Степки рвался от страха, и глаза страшно блестели.

— Вот черти… Казаки — Не иначе.

Сидели и думали, не зная, куда тронуться и что делать. Им казалось, что впереди они никогда не найдут никого живого, в поле удариться— боялись заблудиться. И оба с тоской вспомнили промчавшийся поезд: сесть бы и живо. Оба тяжело вздыхали.

Степка вдруг надумал. Торопливо выложил план:

— Ваня, знаешь что?

— Что?