Все о моем дедушке - Анна Мансо

Мне бы надо было подлизаться к отцу, утешить его, а между делом предупредить, что позвонят из школы, но я на всё забил. Нашел офигительный канал на «Ютубе»: народ травит анекдоты, набив рот печеньками, — и залип. До тех пор, пока не зазвонил телефон и мой отец не взял трубку.

Это была Марта. Отец с ней поговорил, а потом заорал так, что у меня чуть все нейроны не перегорели:

— Са-а-а-а-а-альва-а-а-а-а-а-а!

— Папа, да я собирался рассказать, клянусь. Просто я увлекся — смотрел сейчас канал одного американского института, про генетику. Посмотри как-нибудь, он крутой. Что-то я думаю в науку податься. У нас же тут в Олимпийской деревне есть научный центр, очень хороший. И всё рядышком, не придется переезжать.

Я сыпал словами, будто из них можно было собрать дамбу и остановить надвигающуюся катастрофу. Не остановил, ясное дело.

— Хватит. Помолчи и послушай меня.

Отец выразился предельно ясно: отныне я лишался всех привилегий. Гулять нельзя, карманных денег мне не видать, интернет — только для уроков. Даже мобильник отобрал до следующего ледникового периода. Взамен отец выдал мне допотопную трубку, с которой можно только звонить и отправлять эсэмэс. Но ничто не задело меня так больно, как запрет видеться с дедушкой.

— Ну почему? — запротестовал я.

— Потому, что он тебе позволяет творить что угодно и дает деньги, не спросив меня, а ведь знает, что я против. И ему нравится, как ты издеваешься надо мной, над матерью и над учителями.

— Это супернесправедливо! У деда только я и есть на всём белом свете! — обиделся я.

Дед единственный меня не судил, не ругал ни за что и не грузил разговорами. Просто много всего интересного рассказывал и считал, что я обалденный внук — хоть и учусь через пень-колоду, и строю из себя придурка в школе, и вообще. А я дедом восхищался. Этого-то отец и не мог вынести — что я восхищаюсь не им, а дедом. А я по-другому не могу — то есть тогда не мог. Отца я тоже любил, но дед — это дед, а отец — всего лишь отец.

Наверное, это было нормально, что мы с дедом так хорошо друг друга понимали. Я ведь не просто так отцу говорил, что у деда, кроме меня, никого нет. Он вдовец, бабушка умерла, когда я был совсем маленьким, и я ее почти не помню; мой отец — его единственный ребенок, и я у него тоже единственный. У деда еще был брат, но он умер маленьким от какой-то болезни из тех, от которых сейчас прививку сделал — и ходи себе спокойно. Так что я единственный сын и единственный внук одинокого дедушки. Может, всё это одиночество не было бы так важно, будь мы с ним по характеру другие. Может, я бы его терпеть не мог и считал надутым индюком, или он бы говорил, что со мной в люди выйти неприлично. Конечно, он меня называл иногда голоштанником, но с такой же улыбкой, с какой говорил, что я шельмец.

Хуже всего, что это было в четверг, а я по четвергам как раз ночую у деда. Это священный ритуал, который нарушался, только если дед был в отъезде. Даже если я с ним жил все каникулы, мы по четвергам обязательно придумывали что-то особенное.

— Папа, сегодня же четверг. Отпусти меня к дедушке на сегодня, а на той неделе всё обсудим… Ну папа, не будь таким… подумай, каково будет дедушке!

— А мне каково? Об этом кто подумает? Знаешь, как вы меня достали: и ты, и все, кто думает, что об меня можно ноги вытирать?

— Папа, нет, я…

— Замолчи! Я не заслужил, чтобы со мной так обращались! Ни ты, ни… ни… ни… никто, я сказал!

— Папа, если ты на кого-то злишься, на мне-то не вымещай, я же…

— А, ты же ничего не сделал! Так? Ты у нас святой? — Отец уже не кричал на меня, а выл. — Ты мне не портишь жизнь своими выходками?! Потому что это выходки и есть, выходки избалованного мальчишки! Знаешь, что я тебе скажу? Знаешь? Хватит с меня! Слышишь, хватит!!!

Тут отец замолчал и уставился мне в глаза. Прямо вперился. Я видел, что он еле сдерживает новый ядерный взрыв гнева, но облаком радиации меня уже накрыло, и я взбесился. Я-то разве виноват, что мать с отцом подавляют эмоции по самое не могу и развелись, даже ни разу не наорав друг на друга? Или что отца подружка бросила по имейлу? Или что я ему попался под горячую руку, когда он в кои-то веки решил на кого-то накричать? Нет уж, этого я ему не спущу, решил я. Когда отец заперся в кабинете, я воспользовался тем, что он в приступе ярости забыл про мой телефон, и позвонил матери по «Скайпу». Трубку она взяла, но, едва я начал рассказывать, что произошло, перебила меня:

— Сальва, довольно. Раз отец тебя наказал, значит, наказал. Ничего страшного, сегодня обойдешься без визита к деду.

— Ну мама, ты не понимаешь. Мы с дедушкой…

— Я сказала, довольно! Хороший мой, ты себя ведешь как маленький. Всё, не могу больше говорить, меня уже ждут. Я делаю презентацию про икру из васаби, помнишь, я тебе рассказывала. Расхватывают как горячие пирожки!

— Мама, ты всегда так. Тебе на меня плевать!

— Не говори так. Я же работаю, я не отдыхать сюда приехала. Разберитесь там с отцом сами. Вечером позвоню. Пока, мой хороший.

И положила трубку. Как всегда. Не то чтобы ей вправду безразлично, что со мной и как, но у нее вечно находятся какие-то срочные дела. Обычно мне это до лампочки, но тут, после ссоры с отцом и такого разговора с матерью, я жутко разъярился.

Теперь я мог обратиться только к одному человеку — к деду. И я ему позвонил. Со всеми обидами, злостью и соплями. И дед — как всегда, когда я звонил (даже если он был на суперважном совещании, или на встрече с президентом женералитета[3], или садился на частный самолет с логотипом транснациональной компании, или слушал