Приемыш черной Туанетты - Сесилия Джемисон

– Мамочка посадила ее, – говорил он. – Когда я оставил сад, она была не выше моих колен, теперь она вышиной с дом. Кажется, что она хочет на небо взобраться! А вот магнолия, которую мы с мамочкой посадили в тот день, когда уехал отец Жозеф. Тогда она была совсем маленькой, а теперь это уж почти дерево. Вот и грядка лилий, которую мы посадили в тот день, когда Дея продала «Квазимодо»! А те вон фиалки на грядке – последние цветы, посаженные милой моей мамочкой; я помогал ей, а вокруг меня все время порхали Майор и Певец, и как заливался Певец в тот день! Я раньше не слышал у него таких трелей – похоже, он знал, что мамочка слушает его в последний раз… Как бы мне хотелось, чтобы Майор и Певец вернулись!

Дея не отходила от постели Филиппа, не спускала с него тревожных глаз, полная то надежды, то страха.

– Ему лучше с каждым днем, – говорила она Селине, но та грустно качала головой и спешила уйти, чтобы скрыть непокорные слезы.

Однажды утром Филипп чувствовал себя совсем хорошо – он был почти весел, играл с «детьми», ласкал и гладил Гомо, который терся возле него, и разговаривал с Лилибелем, вспоминая наиболее интересные приключения их путешествия.

Около полудня пришел отец Жозеф. Его худое, бледное лицо было печально и взволнованно, голос дрожал и прерывался, когда он тихо в стороне разговаривал с Деей.

– Да, да, дитя мое, мы должны сказать ему. Наша обязанность подготовить его. Они будут здесь через несколько дней.

Филипп уловил слова: «Они будут здесь» – и мгновенно встревожился.

– Кто, кто будет здесь? – воскликнул он возбужденно, поднимаясь с подушки.

– Дитя мое, успокойся! – промолвил отец Жозеф, кладя руку на голову Филиппа. – Не о чем беспокоиться и волноваться. Твоя бабушка и дядя очень скоро приедут.

– Очень скоро! – повторил Филипп в отчаянии. – Они приедут взять меня отсюда! – И, отклонившись на подушку, он залился слезами: – Они приедут за мной, они возьмут меня!

– Они приезжают, потому что любят тебя, – мягко ответил отец Жозеф.

– Они хотят видеть тебя, потому что ты болен; не тревожься, постарайся быть спокойнее, – уговаривала его Дея. – Никто не возьмет тебя отсюда. Ты навсегда останешься со мной и с папа!

– Они возьмут меня! О, Дея, я не могу ехать с ними! Я не хочу ехать с ними!

– Дитя мое, мой милый мальчик, они совсем не думают брать тебя, – говорил отец Жозеф, расстроенный слезами Филиппа.

Всю ночь Филипп был возбужден и беспокоен. Доктор нахмурился, осмотрев его, и настойчиво повторял:

– Больной сейчас в таком состоянии, что ему необходимы покой и сон. Дайте ему успокоительных капель и постарайтесь, чтобы он поскорее уснул.

Дея и Селина употребили все усилия, чтобы утешить и успокоить мальчика, но он лежал с широко раскрытыми блестящими глазами, и лихорадочный румянец опять горел на его щеках.

Около полуночи он попросил положить его у открытого окна и начал всматриваться и вслушиваться в темноту, как бы ожидая чего-то. Была томительная, знойная ночь, но, несмотря на раскрытые окна, прохлады не чувствовалось. Временами Филипп вздыхал и беспокойно переворачивался. Селина нежно обмахивала его, а Дея старалась усыпить его тихой, монотонной речью. Но все было напрасно. Широко раскрытые блестящие глаза продолжали всматриваться в глубину сада или вверх, в синее небо, сверкавшее мириадами звезд. Вдруг все озарилось бледным розовым светом, белые цветы вырисовывались яснее, а высокие головки восточных лилий приобрели нежный палевый цвет, листья вздрогнули и стряхнули с себя кристальные капли, птицы зачирикали и начали перекликаться среди влажной листвы, а восток окрасился бледно-розовой зарей.

– Светает, – тихо сказал Филипп, – я не спал всю ночь. Скоро солнце взойдет, как тогда, когда мамочка, бывало, будила меня, чтобы идти к отцу Жозефу…

– Тише, Филипп, тише, постарайся уснуть, – шептала Дея.

С минуту стояла тишина. Вдруг Филипп вскочил, еще шире раскрыв блестящие глаза, и на губах засияла радостная улыбка.

– Дея, ты слышишь его?

– Кого, Филипп? Что ты слышишь? – спросила Дея в страхе.

– Певец… он прилетел, я слышу его! Он там, высоко, заливается-поет! – Мальчик поднял слабую руку к небу, на котором гасли звезды в розовом утреннем свете.

Дея и Селина стали вслушиваться и услышали в отдалении нежную песню, все приближавшуюся, – радостную утреннюю песнь птички.

Филипп, подавшись вперед, издал слабый, нежный свист, который птичка, видимо, узнала, так как мгновенно опустилась на розовый куст у окна и, прыгая с ветки на ветку, продолжала заливаться звонкой ликующей трелью.

– Это Певец, Дея! – говорил восторженно Филипп. – Он вернулся. Теперь я скоро выздоровлю и буду опять Филиппом Туанетты.

В эту минуту лучи восходящего солнца пробились сквозь зелень. Филипп положил голову на подушку и улыбнулся довольной, счастливой улыбкой. Потом длинные ресницы его опустились, и он крепко заснул. Птичка продолжала весело петь, сидя на розовом кусте.

Спустя несколько дней, когда мадам Эйнсворт с сыном приехали в Новый Орлеан, Филиппу было много лучше, и он почти смирился с предстоящей встречей. Он ждал их, спокойный, с улыбкой, сидя у своего любимого окна и сжимая слабой рукой руку Деи, словно искал поддержки и силы у своего верного друга. В комнате больше никого не было. Вошла мадам Эйнсворт, на ее лице отразились нежность и раскаяние. Она прижала к сердцу своего внука, и все страхи Филиппа исчезли. Он обнял бабушку и прошептал:

– Бабушка, я люблю вас и никогда больше не причиню вам горя…

Мадам Эйнсворт прижала к сердцу своего внука, и все страхи Филиппа исчезли.

Этой коротенькой фразы было вполне достаточно, чтобы смягчить самое суровое сердце, и с этих пор между бабушкой и внуком царствовало полное согласие.

– Отец Жозеф говорит, что вы не увезете меня сейчас? – сказал Филипп, когда оба они несколько успокоились.

– Мой дорогой, ты останешься здесь, сколько захочешь, и даже навсегда, если пожелаешь. С этой минуты я буду жить только для твоего счастья.

Через несколько дней после приезда Эйнсвортов отец Жозеф, зайдя к ним, застал мирную семейную сцену. Филипп лежал в кресле под своим любимым деревом, бабушка сидела рядом, обмахивая его веером, а Дея, сидя на низеньком стуле, читала вслух, Гомо безмятежно растянулся у ее ног. Мистер Эйнсворт и мистер Детрава ходили взад и вперед по аллее роз, оживленно беседуя об искусстве. Маленькая клетка с «детьми» висела на ветке душистой оливы. Селина сидела на ступеньках террасы и шила, а возле нее, свернувшись клубочком, громко храпел Лилибель.

Дея первая увидела отца Жозефа, отложила книгу и придвинула кресло к их маленькому кружку.