Повнимательнее, Картер Джонс! - Гэри Шмидт

Кончик крикетной биты называют «носовым концом». Его изготавливают из непропитанной древесины. Владелец биты должен внимательно следить за этой деталью – от сырости она может испортиться.

Дворецкий говорит: «Принимайте обдуманные решения и помните, кто вы».

Я Картер Джонатан Джонс. Я живу в Мэрисвилле, штат Нью-Йорк. Я сын Кэролайн Саманты Джонс и Джексона Джонатана Джонса. Я навеки останусь их сыном.

Я брат Энн Элизабет Джонс, Эмили Хоуп Джонс, Карриэра Бронсона Джонса и Шарлотты Дойл Джонс. Я навеки останусь их братом.

А еще у нас есть Нед. Это наша такса.

Мистер Август Пол Боулз-Фицпатрик – наш дворецкий. Больше чем дворецкий.

Я проучился полгода в шестом классе. Надеюсь, второе полугодие будет легче первого.

Мистер Боулз-Фицпатрик говорит, что я джентльмен. Я постараюсь быть джентльменом.

Сейчас я лечу в самолете. Рядом со мной сидит мистер Боулз-Фицпатрик. Он спит, и это неудивительно, потому что мы летим уже семь часов, а остается еще два, а столько времени смотреть фильм за фильмом – это просто невозможно.

Когда Дворецкий объявил нам, что в завещании деда выделены средства на обширную программу путешествий, он спросил, куда бы нам хотелось поехать на Рождество, и мы ответили.

Итак, мы все вместе летим в Италию.

В моем кармане лежит зеленый шарик Карриэра. Я всегда буду носить его в кармане.

В моем рюкзаке лежит берет капитана Джексона Джонатана Джонса. Его мне отдал Дворецкий прямо перед отъездом.

– Вам захочется взять это с собой, – сказал он.

И оказался прав.

С той стороны прохода сидят мама, Энни, Шарли и Эмили. Они тоже спят. Энни едет в Рим на конкурс по робототехнике, а заодно хочет высидеть с начала до конца настоящую итальянскую оперу в настоящем итальянском оперном театре.

– Это было бы чудесно, – сказал Дворецкий.

Я приставил ко рту палец и изобразил, будто делаю то, что часто делает Нед, – но, наверное, все равно пойду с Энни. Шарли хочет увидеть настоящий итальянский балет. Надеюсь, в Италии балет не любят. А Эмили хочет целый день кататься по Венеции на гондоле и грести сама. Это еще туда-сюда.

Мама хочет увидеть Сикстинскую капеллу. Отец Джаррет раздобыл ей какие-то особые билеты, и, когда она зашла за ними в церковь Святого Михаила, у них был долгий разговор. Очень долгий разговор. Когда они все обговорили, мама стала штатным секретарем прихода в церкви Святого Михаила.

Угадайте, куда мы снова ходим на службы по воскресеньям.

Дворецкий ходит с нами. Наша церковь нравится ему своей архитектурой. Ее центральный неф, сказал он, делает честь американскому архитектору, который ее спроектировал.

А чем хочу заняться в Италии я?

Во-первых, каждый вечер есть пиццу.

Лучше вообразите сами, как Дворецкий отозвался об этой идее.

Но во-вторых – забраться высоко в горы на севере Италии. Дворецкий тоже пойдет со мной в горы, хотя – вы, верно, помните – он слегка дородный.

Сейчас зима, и до самых вершин нам не добраться. Но мы сможем взбираться по тропам, уводящим все выше и выше, и лес вокруг будет редеть, редеть, редеть, и, наконец, мы окажемся там, где растут только хвойные. Деревья будут тянуться к небу ветками в пухлых снежных перчатках, и воздух будет становиться все холоднее и холоднее, и все тише и тише, и мы пройдем мимо длинных сосулек, свисающих с голых скал, и под нашими ботинками захрустит снег, и солнце, отражаясь от снегов и льдов, будет светить так ярко, что даже зимой нам понадобятся темные очки.

Высоко в горах северной Италии воздух будет голубым – пусть, может быть, и не таким, как в эвкалиптовых лесах Австралии, а их я уже видел и знаю, какого оттенка тамошний воздух. Тут он тоже будет голубым, но по-другому. По-своему.

Дворецкий говорит, что на свете много разных мест с голубым воздухом, и везде оттенки разные.

Глазомер у меня уже выработался.

Я отыщу все эти места.