Уроки любви - Жаклин Уилсон

Я смотрела, как отец возится с кастрюлькой. В каждой руке у него было по яйцу.

– Ты будешь яйцо, Пру?

– Нет, папа, спасибо.

– Тебе надо набираться белка. Ты слишком мало ешь, в отличие от твоей толстухи-сетрицы.

– Папа, не называй Грейс толстухой, она очень обижается.

– Не учи меня, как мне разговаривать с собственной дочерью, мисс. – Отец слегка шлепнул меня, а потом потрепал по плечу, чтобы показать, что он шутит. Он нагнулся над моей картинкой. – Неплохо, дочка.

«Неплохо» – это у отца высшая похвала. Я невольно просияла.

– Тебе, видимо, понравилось в Национальной галерее, – гордо сказал отец.

– Там было чудесно! Папа, ты правда думаешь, что я хорошо рисую?

– Ты сама знаешь, что хорошо. Вообще-то я надеюсь на твою помощь, когда ты немного подрастешь. Ты могла бы нарисовать суперобложку для моего magnumopus.

С самого рождения я знала, что папа пишет так называемую книгу. По всей квартире валялись отдельные листы, неоконченные главы, напечатанные на старой пишущей машинке и покрытые густой сетью исправлений. Я несколько раз пыталась прочесть то один, то другой кусок, но ничего не могла понять. Похоже, это была всемирная история, в которой основное внимание уделялось нашему городку Кингтауну и тем изменениям к худшему, которые произошли в нем за последние тридцать лет.

Мама благоговейно собирает разбросанные страницы, как будто это скрижали с десятью заповедями, дарованные Богом. Она тоже называет их magnumopus– без тени иронии. Когда Грейс была помладше, она думала, что папа пишет о мороженом «Магнум» и очень интересовалась этим сочинением, пока я ей не объяснила, что magnumopus значит по-латыни «великое произведение». Сейчас мы с ней шутим, что отец пишет энциклопедию мороженого, и сочиняем новые главы, охватывающие самые экзотические варианты.

Я решила, что расскажу Грейс о папиных планах и нарисую обложку, которая ее повеселит. Отец будет изображен посреди нашего магазина с порцией «Магнума» в одной руке и вафельным рожком – в другой, а по сторонам от него – мы с Грейс с подносами, на которых громоздится мороженое всевозможных сортов.

Отец неправильно истолковал мою улыбку.

– Я не шучу, Пруденс, – сказал он. – Я думаю, настанет день, когда это действительно будет тебе по силам.

Я набрала в грудь побольше воздуха. Нельзя упускать такой случай!

– Мне, может быть, надо немного подучиться, – сказала я самым небрежным тоном.

Отец высоко поднял брови и вздохнул:

– Ни в какой дурацкий художественный институт ты не пойдешь. Сколько раз я должен повторить, чтобы до тебя дошло? Ну не смотри на меня с таким убитым видом! В свободное время можешь рисовать сколько угодно. Тем более сейчас в художественных институтах и живописи-то не учат. Они там носятся с какими-то цементными блоками и чучелами животных и выдают всю эту фигню за творчество.

Возражать не стоило. Я сосредоточенно разглядывала свою картинку с Товией и ангелом. Они сочувственно улыбались мне розовыми акварельными губами.

– Если тебе так уж хочется получить высшее образование, то поступай лучше в нормальный университет. Мы утрем нос этому наглому идиоту из департамента образования. Ты с блеском сдашь все экзамены! Как у тебя там дела с математикой?

Я опустила глаза:

– Нормально, папа.

– Ты вроде жаловалась, что ни слова не понимаешь из того, что говорит учительница? – В голосе отца звучало подозрение.

– А ты говорил, что мне стоит только постараться. Я и постаралась. Папа, яйца у тебя уже точно сварились. Давай я заварю чаю.

Я принялась греметь посудой и вздохнула с облегчением, когда по лестнице, тяжело ступая, спустилась мама в розовом махровом халате. Халат этот она носит, сколько я себя помню. Вообще-то ей не стоило его покупать с самого начала – она похожа в нем на гигантскую сахарную вату.

– Ах вы, птички мои ранние, – сказала она бодро. – Готовишь завтрак, Пру? Умница ты моя. Яйца в мешочек? М-м-м, как вкусно.

– Нет, она тут ни при чем – я сам варю себе эти чертовы яйца. Они уже, между прочим, готовы, но ты небось хочешь их у меня отобрать. Придется варить новые, – недовольно сказал отец.

– Ну что ты, дорогой, – пролепетала мама. – Я сама себе сварю.

Они принялись препираться о яйцах, а я тем временем убрала свой альбом и приготовила чай и гренки на четверых, радуясь, что меня больше не допрашивают об уроках математики.

Радоваться было рано. Четверть часа спустя мы все еще сидели за столом – мама суетилась, папа раздражался, полусонная Грейс в пижаме с мишками уминала свои корнфлексы, – когда раздался шорох опускаемой в ящик почты.

– Мало мне было этих поганых счетов, – проворчал отец, – вон еще принесли. Сбегай-ка за ними, Пруденс.

Я сбегала и принесла почту. Мне даже в голову не пришло рассмотреть по дороге небольшую пачку писем. Я заметила, что один конверт надписан от руки, но не задумалась, от кого бы он мог быть.

В свое время я написала для отца отличное сочинение о роли писем в романах Викторианской эпохи, и все же у меня хватило идиотизма протянуть отцу не глядя всю пачку. Отец перебирал конверты, вскрывая их ножом для яиц и вытряхивая счета прямо в мусорное ведро.

– Бернард, но ведь нельзя же просто не обращать на них внимания! – встревоженно сказала мама.

– Можно, – ответил отец.

– Но нам же придется их когда-нибудь оплатить…

– Уж не знаю, чем мы их будем оплачивать. – Отец махнул в ее сторону еще одним листком бумаги. – Это из банка. «Превышение кредита… недопустимо… тра-та-та». Наглый выскочка! Он будет мне объяснять, как у меня обстоят дела с финансами! Его не спросили!

Письмо полетело в мусорное ведро. Мама вздрогнула, следя за ним глазами и готовясь выудить обратно, как только папа выйдет из комнаты.

Следующее письмо папа тоже отправил в корзину, едва взглянув на него.

– Что это было, дорогой? – с тревогой спросила мама.

– Опять этот наглый проходимей Майлз из департамента образования. Он все волнуется, как Пруденс будет сдавать экзамены на аттестат. Требует подробный отчет, фамилии репетиторов, расписание занятий! Господи ты боже мой!

– Ну что же тут такого, дорогой? Пру ведь уже начала заниматься с мисс Робертс. А потом мы, может быть, сумеем найти ей репетитора по физике. По-моему, лучше бы ты написал ему об этом. Просто на случай, если он вздумает устроить нам неприятности.

– Пусть только попробует! А это еще что?

Отец вскрыл белый конверт, вытряхнул оттуда письмо и начал читать. Вдруг стало очень тихо.

– Пруденс? – Голос у него был спокойный.