Ты идёшь по ковру - Мария Ботева

Вот об этом я постоянно и думаю, когда вспоминаю про Пашку. И про Маринку тоже. Она стала какая-то грустная, ну, она всегда такая, когда её папка выходит за пределы. Только если идём купаться, веселее бывает. Это одно и радует её: Маринка здорово плавает, никому не угнаться. Сергунька и Славка старше, но и они не могут. Вода прогрелась, и Маринка постоянно теперь пропадает то на реке, то на озере, точнее в воде. Мне кажется, у неё скоро вырастут перепонки между пальцев, как у лягушки. Ничего особенного в этом нет – говорят же, будто люди вышли из воды когда-то, сто миллионов лет назад. Мне кажется, Санна Ванна у нас если не с перепонками, то точно с какими-нибудь жабрами: сколько она поливает школьный огород, столько никто не поливает, у нас там стоит бочек пятьдесят, наверно, не меньше.

– Маринка, вылазь из воды, лягушкой станешь, – однажды я ей сказала. Она вышла на берег – все губы синие, руки-ноги покрылись гусиной кожей.

– Покажи руки, – говорю. – Смотри, у тебя уже перепонки растут!

Мне и правда показалось, что кожи у неё между пальцев как-то больше стало.

– Сама ты перепонка, – ответила Маринка и легла на полотенце, греться на солнце.

– Какая перепонка? – поднял голову от старинного телефона Пашка.

– Да вот, Олька – перепонка, – сказала Маринка.

– Перепонка, перепонка, перепонка, – начал бормотать Пашка, не отрываясь от работы. – Слушайте, а чего это Ефим всё время таскает? Знаете?

Точно! С этими купаниями и прогулками с Бароном мы совсем забыли о дяде Фиме.

– Мамка говорит, у него что-то странное в голове творится, – ответила Маринка. – У него на войне друг погиб, и он никак успокоиться не может. Съездил туда, ему показали место, где друга убили, у Ефима там приступ был. Или, погоди, не друга. Брата. Брата там убили. Ефим теперь на пенсии, раз не может работать.

– Он только сядет за руль – сразу видит войну, будто он в танке, – добавила я. – Марин, погоди, слушай, но он же сам воевал!

– Кто его знает, воевал или нет. Не поймёшь. Вроде рассказывает какие-то всё истории, но мамка его военный билет не видела. Она же медсестра, про всех всё знает. В военкомате тоже ничего сказать не могут, тогда сплошная неразбериха была. Так что ещё неизвестно.

Пока Маринка рассказывала, Пашка всё возился с телефоном. Потом вставил в него симку, позвонил с другого. Заиграла какая-то классическая музыка. Пашка послушал и спросил:

– Так он дурачок, что ли?

– Мамка говорит, это другое: психоз вроде бы. Его злить нельзя. И в машину ему садиться нельзя тоже, даже если не за руль, а просто. Ни в какой транспорт нельзя. Он хотел кондуктором пойти, и то его не взяли.

– Ну и правильно, – сказала я, – не надо работать кондуктором, они дымом кашляют.

– Че-го? – спросил Пашка и начал хохотать. – Дымом?

Маринка тоже засмеялась. Мне и самой стало смешно, но я правда однажды ехала в автобусе, в котором было как-то задымлено. Кондуктор кашляла, а в автобусе от этого дыму только больше становилось. С тех пор я раздумала быть кондуктором, а то до этого хотела.

– Правда он строит убежище себе? – спросил Пашка.

Маринка поглядела на него круглыми, просто круглейшими глазами. Покрутила у виска. Ничего отвечать не стала. Что тут скажешь?

– А давайте за ним следить, за Ефимом, – предложил Пашка, – и на телефон фотографировать. Вот и узнаем.

Мы с Маринкой переглянулись. Ого! Значит, не только у нас с ней мысли сходятся.

– Может, и правда строит… – как-то само собой сказалось у меня, я не хотела. Маринка поглядела на нас с Пашкой, как на своих братьев, когда у них велики ломаются, и начала одеваться.