Сбежавший тролль - Мэтт Хейг

В багажнике машины была непроницаемая тьма, за исключением тончайшей полоски света, которая позволяла Тролль-сыну увидеть очертания трех плетеных корзин для покупок, за которыми он спрятался.

Однако пугала его вовсе не темнота. Ведь значительную часть своей жизни Тролль-сын провел без глаза, поэтому одной из вещей, которых он совсем не боялся, была темнота. А пугал его шум мотора — совершенно нетролличий звук — в сочетании с дорожной тряской, а также чувство того, что он заперт в ограниченном пространстве. Все это заставляло Тролль-сына дрожать и бормотать себе под нос единственные слова, которые давали ему ощущение безопасности.

— Сэмюэль Блинк, Сэмюэль Блинк, Сэмюэль…

Но даже это не могло успокоить его взбудораженные чувства.

Это имя утратило часть своего тепла и вкуса в тот момент, когда он увидел, как Сэмюэль поднимает руку, голосуя за то, чтобы отправить его домой.

Почему Сэмюэль так поступил? Тролль-сын не мог этого понять. Поэтому вместо «Сэмюэль Блинк» он начал бормотать что-то другое. Что-то, заглушавшееся звуком ревущего двигателя.

— Нет друга, нет друга, нет друга…

Ровно в тот момент, когда ее сын лежал, спрятавшись в багажнике несущейся по дороге машины, Тролль-мама никак не могла заснуть. Она легла в кровать уже на рассвете, с Тролль-дочкой, пристроившейся у ее бока, но тревога никак не отпускала ее.

Поскольку у нее сейчас не было глаза, ее внимание не отвлекали ни крошечное квадратное незастекленное оконце, ни зеленый лес за ним.

И дело было не в том, что возле нее храпела Тролль-дочка, спящая глубоким сном без сновидений, как и все тролли. Ведь Тролль-дочка всегда храпела.

Нет, Тролль-маме не давало заснуть кое-что другое.

Кое-что, чему она не могла дать имя, потому что никогда не чувствовала этого прежде.

Но эту книгу пишет не Тролль-мама. Ее пишу я. Поэтому я точно могу сказать вам, что чувствовала Тролль-мама. Она чувствовала себя виноватой.

Лежа на своей мягкой подушке, она думала о Тролль-сыне. «Где ты есть, мальчик?» — прошептала она. В слепой темноте ей было легко представить, что он был здесь, в этой комнате, рядом с ней.

— Я хотела как лучше, и я знаю, что иногда тебя колотила и не очень-то правильно воспитывала. И я была неправа, что винила тебя за те вещи, за которые я тебя винила. Что заставляла тебя спать на каменном полу. Что шебуршилась за ковыряние в глазнице. И я, пожалуй, была ужасной мамой, когда посылала тебя к Улучшителю, но я ж хотела всего-то, чтобы ты знал манерности, потому что я-то никогда их не знала… я… я… — Ей потребовалось немало времени, чтобы найти нужное слово, потому что она никогда не использовала его раньше, но наконец оно пришло к ней: — Я… извиняюсь.

И она скинула с себя одеяла и тихо выбралась из постели — настолько тихо, насколько это возможно для женщины-тролля с избыточным весом и каменной кровью.

Потом она взяла свою подушку и верхнее одеяло и прошла через весь дом в маленькую комнатку с голыми стенами, где Тролль-сыну всегда приходилось спать. Она хотела бы сказать еще очень многое, но это было невозможно. Тролль-сына, который мог бы услышать ее, тут не было.

Он не мог ее увидеть или услышать. Но это не помешало Тролль-маме присесть на корточки, не обращая внимания на боль в коленях, и положить подушку и одеяло на пол, чтобы они ждали возвращения ее сына.