Случайному гостю - Алексей Гедеонов

Бывшая верёвочка вздулась бутонами, затем напряглась и исторгла десятки маленьких вилочек, со стрекозиным жужжанием те полетели вниз, на пол. Призывая гостей, как и положено упавшим столовым приборам.

Если ложка-вилка, хуже того нож — упали на пол — мы обязательно должны постучать ими, чтобы незваные гости не пришли.

Вакса издала тявкающий звук и поймала ближайшую вилочку. Раздался хруст…

Я сижу на лесенке в ожидании расправы, я распускаю верёвочную лиану — нить за нитью. Надо сказать заклятие создания наоборот, буква в букву, семь раз по семь, над каждой седьмой частью созданного — тогда слова утратят силу.

— Не надо мне гостей незваных, — недобро бурчит бабушка, вылавливая крошечные вилочки и обстукивая ими стены. Вилочки шипят и тают у неё в руках.

— Споткнулись, да? — интересуюсь я. — У вас день рождения чётный? Тогда лучше спотыкнуться на левую — оно к удачке. Вон она, вон там — левее гляньте, смотрите, в кухню ползёт. Сразу постучите. По дереву стучите… Чего вы не стучите?

— Тераз стукну уже, — отзывается бабушка. — Тылко доберусь, дай час.

— Все ошибаются, — радостно сообщаю я, наблюдая гибель последних вилочек. — Зато видите как приросло? И чего так шуметь? Хоть пройдите под ней и увидите, — вещаю я с шестой ступеньки, дергая дверцы антресоли. — Надёжно абсолютно…

Бабушка замирает буквально с открытым ртом и чуть не роняет свой термос. Затем она стремительно розовеет, поддёргивает рукава чуть не по локоть и кашляет в кулак. Вакса, пискляво мяукнув, ретируется в спасительную тень ванной, а я присаживаюсь на площадку лесенки и жалею, что ключик от антресолей у бабушки и спастись мне не удастся.

«Жил мальчик Лесик. Он был болезнен, страждал и труждался…» — думаю я.

Внизу бабушка взяла себя в руки, откашлялась и уподобилась оперной приме в гневе.

— Абсолютно? — спросила она и выдохнула. — Значит — пройти под сходами^[105]? В Вигилию? И путь насыпать маком? Албо так — наступить на хлеб?

— Нет-нет, — угодливо бормочу я. — Какой там мак… Вы о чем? Передайте лучше ключик.

— Лучше спускайся, — ласково обещает бабушка. — Дам тебе копняка^[106]…

— А вот это лишнее, — гордо отказываюсь я, поджимая на всякий случай ноги.

— Ну что ты! Добрый копняк — верный лекарь…

— Это от какой болезни?

— От звыклого глупства, — начинает бабушка грозно. — «Пройдите под сходами… Обойдите Катедру на заход… Розсыпьте соль…» Шлях штубака^[107] реальный.

— Куда насыпать соль? — уточняю я.

— Тебе на хвуст, жебы вправить мыший ум, — продолжает бабушка.

— Можно подумать, — окончательно оскорбляюсь на «штубака» и «мыший ум».

— Как бы хотела того, — с ноткой надежды в голосе говорит она.

— Столько претензий, — огрызаюсь я.

— Тебе лишь бы спорить, — подводит итог бабушка, проводя руками по волосам. — Давай коробки…

— А ключ? — спрашиваю я.

— Ключ, ключ, ключ, — произнесла бабушка, щурясь на связку. — Все ищут, да не все знаходят. На…

И она протянула мне тёмный ключик, похожий на мебельный.

В высоких, краснокирпичных, от этого похожих на чрево кита антресолях нет никакой магии, в них всегда пахнет пылью, немного лавандой и розмарином, и если тихонько посидеть некоторое время, можно услышать… голоса Вороновских, и не только их — в антресолях проходит старая труба, некогда служившая дымоходом самой старой части дома.

В антресолях стоят коробки. Среди прочих — три, в них ёлочные игрушки.

За коробками можно увидеть красные тонкие кирпичи с клеймами «1517». Я люблю оглаживать их чуть шероховатую поверхность и чувствовать отпечатки трав, оставшиеся от обжига.

Что разобрали, чтобы сложить в самом начале правления еще молодого «старого цысара» высокие трубы нашего дома? Барбакан? Ворота? Разбитый турецкими ядрами кляштор?

Что, в конце концов, помнят кирпичи? Закрыв глаза и задерживая вдох, я изредка слышу их память — длинную, тяжелую глиняную память прямоугольных големов. Лучше всего кирпичи помнят зимы — тепло от дров, сгоревших в печах, будит их дремотные, увесистые мысли.

В снежной мгле бредут по пустынным холмам пастухи, едут по римской дороге на аравийских конях волшебники в тюрбанах и митрах, смотрят на плывущую в недоступной высоте небывалую звезду.

Колокола. Колокола, на молодо выглядящей Катедре, обещают радость.

Прекрасные шоколадницы в чепчиках и мальчики из кондитерской, что на Валах, зазывают на «чеколату» — заморский напиток, голоса на морозе ясней, румянец ярче. Снегири поутру клюют рябиновые грозди за окном, а близ Средместья веселая и пёстрая возня и катанья с ледяных гор и крутых берегов малой речки, что нынче скрыта — искристый снег бьёт из-под полозьев, и ветер, упреждая, поёт вокруг лица, санки летят так быстро — так весело, что нет уже времени подумать…

Знание настигает меня всюду, — то кружевом теней на полу, то ореолом пламени на старой фотографии, то золотыми пылинками в комнате, насквозь пронизанными лучом…

— Ну что тебе надо ещё от нас? — скрипуче говорят кирпичи, их голоса пересыпаны мелким серым песком с Широкого шляха — тогдашней улицы Коперника. — В нас почти нет магии. Мы прошли сквозь пламя и несём на себе отпечатки давно истлевших рук и трав — не более.

Но они помнят… Не только дорогу — где все только начинается. Встретится Дорожный товарищ, и Трусливый лев, и серый маг, неловкие тролли упустят Зеркало на небесном пути — оно разобьётся на десять тысяч осколков. Кто разрешил троллям лазить по радуге? Пони увезёт, и так далеко, что не окликнешь, хоть охрипни. Отравленное яблоко полузасыпано снегом под окном, его уже наклевали гилы-снегири, и ни один не умер.

Каждый кирпич помнит великую тайну всех четырёх частей земли — о жизни, рождающейся в ней и в неё же уходящую.

— Никто никогда не умрёт, — храбро говорю я кирпичам. — Никто не умрёт…

— Кроме тех, кто дорог особенно… — шуршат кирпичи пыльными голосами.

— Пожалуйста, не сейчас, — только и сумел сказать я.

— Если ты просидишь там ешче трошку, — доносится голос бабушки, — настанет лето.

Я высовываюсь из антресолей. Спина ноет в месте удара «силой электричной».

— Я не люблю лето, — пыхтя, отвечаю бабушке. — Держите лесенку, я слезаю.

Медленно, со всеми необходимыми предосторожностями, я спускаю коробки вниз. Бабушка отхлебывает нечто приятно пахнущее из своего термоса. Выползла из ванной наша храбрая кошка и топчется вокруг лестницы, оставляя на паркете отпечатки мокрых лапок.