Карусели над городом - Юрий Томин

— Концерт окончен, — сказал в мегафон Вен-Вен. — Граждане, расходитесь. Граждане, не толпитесь.

Именно в эту минуту при виде синих мальчишек в голове Вен-Вена произошло короткое замыкание в творческом смысле. Он ясно увидел свою новую пьесу.

Она была в синем цвете. Синие мальчики и синие девочки пели и танцевали на сцене. Синий оркестр играл «Голубой блюз». Все было дико тоскливо, невыносимо скучно, жутко одиноко. Смысл пьесы заключался в том, что в ней не было слов. Можно было петь только «на-на», «ла-ла», «ра-ра», «па-па» и… «ку-ку».

«Ку-ку» было настоящей находкой, такого еще нигде не встречалось.

Вен-Вен быстрым шагом направился в клуб — записывать идею, пока она еще дымилась.

За ним потянулись остальные.

Начальник лагеря, Борис, Феликс и Алексей Палыч пошли в канцелярию. Ребята, встречавшиеся им на пути, прилипали к этой группе, как железные опилки к магниту. Всем хотелось посмотреть, как ведут себя приговоренные перед казнью. Провожали Бориса и Феликса молча. Никто не смеялся и не злорадствовал. Один лишь Дегтярев забегал вперед и пятился задом, надеясь разглядеть слезы на лицах преступников.

Все четверо поднялись на второй этаж над столовой — в небольшой кабинет начальника лагеря. Он молча подвинул стул Алексею Палычу и сел за стол.

— Ну… — сказал начальник лагеря, и в этот момент в дверь постучали.

— Войдите.

В дверь просунулись Ира и Тома и остановились у порога.

— Что скажете?

— Они не виноваты, — сказала Ира.

— Это мы виноваты, — сказала Тома.

— В чем же ваша вина?

— Мы послали их за земляникой, а они заблудились.

— И все?

— Все, — сказали девочки.

— Хорошо, девочки, идите.

— А вы их простите? — спросила Тома.

— Идите.

Девочки ушли. Теперь они чувствовали себя виноватыми еще больше, теперь им стало ясно, что не нужно было поднимать панику.

— Ну, вот и все, — со вздохом сказал начальник лагеря. — Скажите мне, какой черт вас туда занес? — спросил он ребят. — Что за удовольствие купаться в этой канаве? Кроме того, в лес ходить тоже не разрешается.

— Мы не купались, — ответил Борис. — Все получилось нечаянно.

— Что значит нечаянно?

— Он случайно упал в воду, а я… — Борис хотел сказать «спас», но подумал, что в слове этом слишком много геройства. — Я ему помог вылезти.

— Значит, ты его спасал?

Борис промолчал.

— Вообще-то так могло быть, — робко вступился Алексей Палыч. — Куликов мальчик довольно решительный.

— Допускаю. Тогда пусть Куликов мне так же решительно объяснит, почему у него костюм крашеный, а у его друга нет.

— Потому что он упал без костюма.

— Случайно упал без костюма? Сначала разделся, а потом упал… Зачем он раздевался? Знал, что упадет?

Борис молчал. Феликс видел, что Борису отвечать трудно. Он знал, что должен молчать, но все же бросился на выручку:

— Я разделся, чтобы перейти на другой берег.

— Зачем?

— За земляникой.

— Ясно. Дальше.

— Боря говорит правду. Я упал, а он прыгнул и помог мне вылезти.

— Что же, на другом берегу земляника слаще?

— Там не было земляники. Там ромашка, — правдиво сказал Феликс.

— А друг твой честнее тебя, Куликов, — сказал начальник лагеря. — Вот уж действительно ирония судьбы: отец спускает в реку краску, а сына за это выгоняют из лагеря.

Начальник лагеря подошел к окну и взглянул вниз.

— Целая толпа стоит, — сказал он. — Ждут, чем кончится. И все знают, чем должно кончиться. Сто раз говорили: полез в речку — пощады не будет. В разное время мы уже выгнали одиннадцать человек. Если сейчас простить этих, то что сказать следующим? Вы же сами педагог, Алексей Палыч, вы должны меня понять.

— Я-то понимаю, — покорно сказал Алексей Палыч. — Только мне мальчика деть совершенно некуда. Мальчик издалека…

— Кстати, — сказал начальник лагеря, — что-то многие интересуются этим мальчиком. Тренер интересовался, откуда он приехал. Документов на него в канцелярии нет, но об этом я и сам знаю. Это уж наша с вами договоренность. Но вот почему им так интересуется парикмахер, это мне не совсем понятно.

— Парикмахер? — удивился Алексей Палыч.

— Да. Вы его знаете, наверное; Август Янович, кажется.

— Чушь какая-то! С какой стати им должен интересоваться Август Янович?

— Вот и я не пойму. Причем плел какую-то чепуху, будто вы с мальчиком ко мне приходили. У меня сложилось впечатление, что он хотел что-то выведать, но я так и не понял, что именно.

— Август Янович — человек весьма любопытный, — деликатно заметил Алексей Палыч. — Очевидно, это свойство профессии…

— Ну, оставим парикмахера. Вы старше меня и опытней, Алексей Палыч. Может быть, вы мне посоветуете, что делать? В семье Куликовых как-нибудь переживут. В этом есть даже определенный юмор. Мне было бы крайне жалко, если бы Куликов-старший не увидел своего синего сына. Но вот вы говорите, что Солнечного вам девать некуда…

— Пока, — сказал Алексей Палыч. — Временно. До конца экзаменов. Но я понимаю ваше положение…

— Есть один выход, — сказал начальник лагеря. — Я им еще не пользовался, не было необходимости. Но он существует. Наступление — лучший способ обороны. Что про вас знают девочки? Где они были, когда вы купались? — спросил он Бориса.

— Они в лес не ходили.

— Значит, они знают только, что вы пошли за земляникой?

— Пошел я, — сказал Феликс, — а Боря пошел меня искать.

— Хорошо, Солнечный, я уже убедился в твоей честности. Сейчас ты убедишься в моей нечестности. Но если вы думаете, что я делаю это ради вас, то вы ошибаетесь. Девочки видели, как вы барахтались в речке?

— Не видели.

— Прекрасно. Способ заключается в том, — обратился начальник лагеря к Алексею Палычу, — что преступники объявляются героями. Они были вынуждены, чтобы спасти человека, броситься в воду. Кто-то тонул в этой речке, допустим — турист. Таким образом, провинность превращается в благородный поступок, и вопрос о наказании сам собой отпадает. Но не полностью. За побег в лес мы с первого раза не выгоняем. За это объявляется строгое предупреждение. За спасение туриста выносится благодарность. Все это, во избежание слухов, объявляется по трансляции. Нам с вами противно, мы плюемся от отвращения, но другого способа я не вижу.

Алексею Палычу было стыдно. Он понимал, что все это делается ради него. Но уж слишком как-то выходило все откровенно нечестно. Особенно неловко было перед ребятами. Да и согласны ли они сами на это?