Струна и люстра - Владислав Крапивин

— Дай… пожалуйста… — выдохнул Грин. Она положила невесомую игрушку ему на ладонь.

— Я помню… — тихо сказал Грин (и кашлянул, потому что царапнуло в горле). — У нас был такой же…

Воспоминания — беспорядочные, несвязные, но подробные — сыпались на Грина, словно содержимое коробки вывалили на него разом… Да, их елочка была маленькая и украшений, конечно, было меньше, чем здесь, но… так похоже, так знакомо… А сквозь это шелестящее серебристое дрожание сказки — память про мамины руки, папин голос, снежный солнечный день и прыгающих за окнами снегирей… На открытые колени Грина упала мягкая мишура и защекотала кожу, будто шерсть кота Юшика. Грин погладил ее…

А папина щетинка на лице (не успел побриться) тоже была щекочущая, только пожестче кошачей шерсти. Как искусственная хвоя распушившейся на полке елочки…

«Юшик, не вздумай прыгать на елку, а то будет ой-ёй-ёй что…»

В лесу нашли мы ёлочку

С искусственной хвоёй.

Поставили на полочку,

А дальше ой-ёй-ёй…

Странно, что знакомые слова вдруг перестали укладываться в привычную мелодию спортивного марша… Грин сердито мотнул головой…

— Можно, я посмотрю этот шарик? — вдруг попросил со стороны Лыш. Непривычно звонким (будто не своим, а Толиным голосом). И потянулся с бачка к золотисто-зеркальному, украшенному синими звездочками шару. Не шарику, а именно шару — величиной с большущее яблоко.

— Возьми… — Поля дала ему хрупкую игрушку из ладоней в ладони.

— Только не разбей, — предупредила Грета. — Это старинный шар. Можно сказать, исторический экспонат. Да, Май?

— Лыш не разобьет, — пообещал Май.

Лыш уже другим, вредным, голосом сообщил на ломаном немецком языке:

— Ди швестер Гретхен видер лере зайне унглюклихе брудер… — Это примерно означало: «Сестрица Грета снова учит своего несчастного брата».

— Дер дойче болтун, — сказала Грета. Поправила край куцей складчатой юбочки и опять закачала ногами — в ритме песенки, которую неразборчиво мурлыкала себе под нос. Грин глянул на нее, встретился глазами. Грета отвела глаза, поправила юбочку снова и вдруг выговорила с непривычной робостью:

— Грин, ты не обидишься, если я спрошу про ту песню?

— Какую? — бормотнул он, почуяв странное совпадение.

— Про которую ты рассказывал… Которая в письме твоего папы…

— Я… не обижусь… — и легонький озноб прошел под футболкой. — А чего… спрашивать-то?..

— Ты уверен, что твой папа пел ее на ту спортивную мелодию?

— Я… не знаю… Но он же сам написал…

— Да, он написал, что «Уралочка». Но ведь пел-то он ее не меньше десяти лет назад. Больше даже… А марш спортклуба «Уралочка» сочинили гораздо позднее. Я проверяла по Интернету…

— Ну… и что? — пробормотал Грин, удивляясь навалившемуся тревожному нетерпению. Кожа покрылась пупырышками, как от озноба.

— Дело в том, что есть еще одна «Уралочка». Очень старая песня. Мы со Светой пели ее в прошлом году в школе на концерте в День Победы… Помнишь, Свет?.. Там, как боец на фронте вспоминает свою невесту, она родом с Урала… Вот…

Грета помолчала (видимо, прогоняла смущение) и вдруг пропела негромко и очень чисто:

Моя подружка дальняя,

Как ёлочка в снегу.

Ту ёлочку-Уралочку

Забыть я не могу.

Давно ушел я из дому.

Но помню до сих пор

Ее совсем особенный

Уральский разговор…

Грин сжал губы и зажмурился. Воспоминание накрыло его, как мягкая лавина. Теперь казалось: эту мелодию не забывал он никогда…

— Еще… пожалуйста… — не открывая глаз, попросил он шепотом.

Грета сказала:

— Свет, давай вместе…

Грин почувствовал, что Света соскочила с сундука и, видимо, скакнула на балку, села рядом с Гретой.

— Грета унд Света зинген, — сумрачно известил всех Лыш. Явно не из вредности, а чтобы ослабить напряженность странного ожидания.

— Лыш, помолчи, пожалуйста, — строго попросила маленькая Поля.

— Пожалуйста, — буркнул Лыш.

Грета и Света запели. Слаженно и ласково:

Моей далекой весточке

Не так легко дойти,

Но ты, моя невесточка,

Работай, не грусти…

«Господи, как я мог забыть?.. Это же была мамина песня. Любимая.»

Грин помнил теперь мамино лицо, руки, запах ее волос. Ее голос. Тот, которым она пела вот это:

А если встанет в горле вдруг

Непрошеный комок,

Ну что ж, моя Уралочка,

Поплачь и ты чуток…

Комка в горле не было, но щеки стали мокрые, Грин знал это и не стеснялся. Лишь бы песня не кончалась подольше… Но она кончилась. Такими вот словами:

…И сына светлым именем

С тобой мы назовем…

«…Когда подрастешь и, может быть, начнешь стесняться слишком ласковых имен, станем звать тебя Грин.»

Он глубоко вобрал в себя и шумно выдохнул воздух. Тыльными сторонами ладоней вытер щеки. И лишь тогда открыл глаза. Света спрыгнула с балки и опять села с ним рядом.

— Грин…

— Я вспомнил… — выговорил он, глотая последнюю слезинку.

— Ну… это же хорошо… Ты не горюй…

А он и не горевал. В печали его не было боли. Был в ней ласковый свет. А еще — тихая гордость: «Значит, я все-таки не выдал письмо полностью».

И чтобы не подумали, будто он в какой-то скорби и слезы его — горькие и безутешные, он заулыбался и — мало того! — решил малость подурачиться: мне хорошо, я даже весел, вот… И он стал наматывать вокруг шеи щекочущую мишуру, словно превращая себя в карнавального персонажа. Но эту шутку не успели оценить: послышался звук, будто лопнула электролампочка.

Через несколько секунд трагического молчания Грета произнесла голосом классной дамы («ди кляссенфрау»):

— Этого следовало ожидать. Я предупреждала…

Никто никогда не узнал: случайно Лыш выпустил скользкий шар из пальцев или решил пожертвовать им, чтобы отвести внимание от заплаканного Грина (впрочем, эта догадка появилась позднее). Теперь Лыш повесил голову и сокрушенно рассматривал на половицах осколки. Остальные собрались в кружок и рассматривали тоже. Толя-Поля сели на корточки.

— Гуммираки не сдаются… — Заявил в руках у Поли лоскутный вождь, но как-то неуверенно…

— Хорошо, что здесь нет Любаши. Это был ее любимый шар, — не сдержала огорчения Света.