Тайна графа Эдельмута - Анжелина Мелкумова

— Невероятное совпадение, — воскликнул граф, вставая. — И я туда же!

* * *

— Мы уезжаем, — коротко объявил граф Эдельмут; встретив Бартоломеуса, выходящего из комнаты больной.

— Ваше сиятельство? — не поверил ушам последний. Он всю ночь просидел возле лихорадящей девочки, устал — и теперь не был уверен, что правильно понял.

— Мы уезжаем, и поторопись. Вели Паулю седлать коней, собери вещи… Ну, живей!

— В… ваше сиятельство… шутит?

— О чем ты? Мне совершенно не до шуток.

— Но ваша дочь! — растерянно проговорил Бартоломеус. — Вы забыли, что ваша дочь больна?!

Граф смерил слугу недовольным взглядом.

— Само собой, я не забыл.

— В таком случае, ваше сиятельство, наверное, просто забыли, в каком состоянии девочка. Она… Она не то что не сможет сидеть в седле…

— Золотой мой, кто сказал тебе, что я возьму девочку с собой?

— Что?..

Пару мгновений стояла тишина.

— Ты слишком тревожишься об Эвелине. — Улыбнувшись, граф тронул слугу за плечо. — Не тревожься. Из-за ее болезни мы просидели тут уже неделю. И один Бог знает, сколько просидим еще. А ведь нам нужно спешить. Ты сам говорил, что Шлавино хитер и опасен. С девочкой останется ее служанка. Как ее — Марион? Она толковая девица.

Граф двинулся по коридору.

— Да, вели мальчишке почистить меч — и пусть седлает коней. Мы уезжаем вместе с господами фон Бергом и фон Танненбаумом…

Бартоломеус поклонился:

— Ваше сиятельство правы, поезжайте. Я распоряжусь насчет коней и соберу вещи… — Он двинулся к лестнице.

— Бартоломеус?.. — окликнул граф. — Ты хорошо ли меня понял?

Слуга остановился на полпути.

— Конечно же, ты отправляешься вместе со мной.

— Но…

— Это приказ! — Голос графа прозвенел металлом.

* * *

Горели свечи, отражаясь в зарешеченном окне. Шмыгая носом, Марион терзала иглой прохудившийся чулок. Скрипела дверь в коридоре, жужжала муха, попавшаяся в паутину — прямо над кроватью больной.

— Я умираю, Бартоломеус?

— Ваше сиятельство умрет вместе со мной, — шепнул Бартоломеус, склонясь к постели девочки. — А я проживу еще сто лет. Это точно.

Эвелина слабо улыбнулась.

Зашуршал плащ. Бартоломеус нахлобучил наголову шляпу, подобрал с полу вещевой мешок.

— Два дня туда, два дня обратно. Неделю там… Когда я вернусь, наша маленькая Эвелина будет сидеть на столе и с аппетитом поедать, — тут он подмигнул, — кашу из репки.

— И-и-и-и! — сморщившись, девочки с улыбками переглянулись.

Скрипнула дверь. Бартоломеус вышел.

В наступившей тишине жужжала муха. Эвелина долго лежала в неподвижности, прислушиваясь. Она ждала, когда же войдет и отец, чтобы так же вот с ней попрощаться.

Шмыгала носом, глядя в окно, Марион. Не переставая жужжала муха. Во дворе ржали лошади. Уезжают…

Из последних сил она приподнялась на локте. Что сказать, если внезапно откроется дверь и прекрасный рыцарь, ее отец, обратится к ней?.. О, она не знала. Она очень подозревала, что не скажет ничего. На лбу выступил пот. В волнении уставившись на дверь, она прикусила губу.

Но вот раздался топот лошадиных копыт во дворе.

Топот стихал, удаляясь… Что это значит?

— Они уехали. — Марион отошла от окна и снова плюхнулась в угол.

От резкой слабости откинувшись в подушках, Эвелина закрыла глаза. На лице выступила испарина.

— Марион?

Голос был так слаб, что служанка не сразу услыхала. Услыхав же, мгновенно вскочила.

— Да, ваше сиятельство?

— Выпусти муху из паутины.

Скинув башмаки, Марион проворно полезла на спинку кровати.

«Я умираю», — подумала Эвелина. Она посмотрела на окно. За зарешеченным окном сидел ворон. И смотрел на девочку большими, совсем человечьими глазами.

— Ваше сиятельство, — раздался сдавленный от ужаса шепот Марион, — это не муха!

* * *

Ток-ток-ток-ток-ток… — стучали копыта лошадей на деревянном мосту. Внизу плескалась речка, из воды торчали сети рыбаков.

Выехав на другой берег, всадники огляделись.

— Эту дорогу я не знаю, — признался граф Эдельмут, кружа на своем жеребце.

— Это новая дорога, я езжу здесь частенько, — сказал Иоханн фон Танненбаум. — Видите, там, за лесочком — шпили башен?

Вдали за деревьями и вправду виднелось множество тонких шпилей.

— Это небольшой городок… — Всадники двинулись по широкой дороге вдоль реки. — Он выстроен по приказу епископа Хайлигмана… Там же — новый дворец епископа. Он действительно великолепен. Вам нужно посмотреть, граф…

— Однако ж! — досадливо потряс головой Эдельмут. — Я десять лет проторчал в темнице — и ничего не знаю.

— Там же — дом фон Берга. Ведь правда, фон Берг, ты пригласишь нас к себе?

— Господа, почту за честь…

Смеркалось, когда кавалькада из семи всадников — трех дворян и их слуг, — обогнув небольшой лесок, выехала на широкий луг. Справа, на берегу реки, виднелась убогая деревенька, а впереди, как на чудесной фреске, высились шпили обнесенного высокой стеной нового города.

— Шлосбург! Резиденция епископа Хайлигмана…

На лицах путников воцарилось выражение счастливой умиротворенности.

— Как хорошо-то! — светло улыбнулся Мартин фон Берг. — После долгого путешествия — долгожданная мягкая перина, вкусная еда, вино… по мягким коврам бесшумно двигаются одетые в атласные ливреи слуги… О-хо-хо!.. — сладко потянулся молодой человек. — Господа, обещаю вам роскошь и все удовольствия… Завтра с утречка — к герцогу фон Бёзе, он гостит во дворце епископа, а послезавтра… послезавтра начинается турнир. Вы участвуете, Эдельмут? Какие у вас цвета?

Именно в этот момент и услыхали — сначала Бартоломеус, потом остальные — отдаленные, полные отчаяния крики, раздававшиеся со стороны лесной дороги, по которой путники только что проехали.

— Разбойники?.. — переглянулись фон Танненбаум с фон Бергом. И схватились за мечи.

— Ах, нет. Посмотрите — всего лишь девчонка…

— Но как она неприлично вопит! — поморщился граф Эдельмут. — Возможно, кто-то ее обидел. Бартоломеус, выясни…

Но Бартоломеус уже рванулся на своей кобыле в сторону леса.

— Ваше сиятельство! — обернувшись на скаку, кратко бросил он. — Марион!

…Марион было трудно узнать. За день, что прошел со времени отъезда из трактира «У золотой мельницы», девочка почти неузнаваемо изменилась: чистенькое платье сильно перепачкалось и в нескольких местах порвалось, чулки сбились, башмаки промокли, волосы разлохматились и спутались, а лицо — с большим синяком под глазом — все распухло от слез.